— Мавра, не надо, — выговорил он.

— Я считаю годы, — не приняла она. — Я их тридцать лет считаю, мне нетрудно. Ты был тут в шестьдесят девятом и не зашёл, и это правильно. А потом ты тридцать лет мерил камни по всему королевству и мимо этого дома ходил, я думаю, раз двадцать.

Она наконец обернулась.

— Я спрашиваю не «почему не зашёл», — уточнила Мавра. — Я спрашиваю: ты хоть раз стоял под окном?

* * *

В кухне сделалось так тихо, что стало слышно, как в сенях скребётся кто-то из мунликов, забравшийся туда за ложками.

Йорген Хольт смотрел в стол.

— Стоял, было такое дело.

— И часто ты там стоял?

— Я их никогда не считал.

— А ты посчитай, — потребовала Мавра.

Он подумал.

— Раз восемь, — доложил он. — За тридцать лет. Всегда зимой, всегда ночью, всегда после того, как гас свет.

— Значит, после того как погасят, — повторила она.

— После. Мавра, я не хотел, чтоб ты меня видела.

* * *

Я сидел между ними и молчал, потому что говорить тут было нечего и не мне.

Мавра вытерла руки о передник — раз, потом второй, потом третий, хотя они были сухие.

— Дурак ты, Йорген, — определила она наконец.

— Дурак и есть, чего уж.

— Восемь раз за тридцать лет, — повторила она. — Йорген, я тебе последние двенадцать лет лампу на подоконник ставила. Каждую ночь.

Он поднял голову.

— Зачем ты её ставила?

— А я и не знала зачем. Я сама себе говорила: чтоб Пимка ночью не убился, если во двор пойдёт. Двенадцать лет так себе говорила.

Она села к столу — впервые за весь вечер.

— Так что мы с тобой оба дураки, — договорила она. — И это, если хочешь знать, единственное, что у нас с тобой осталось общего.

* * *

Я вышел из кухни и просидел на крыльце до рассвета.

Кеша сидел рядом на подоконнике и молчал, и я был ему за это благодарен.

Под утро он всё-таки заговорил.

Реннел, я обязан сказать одну вещь, и она всё портит.

— Говори, уж чего там.

Тот, кто сообщил Хольту в Кальцах о погасшем камне, знал об этом через двое суток, за двести вёрст.

— Я это уже заметил.

В шестьдесят девятом, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Ни телеграфа, ни почты быстрее конной. Двести вёрст — это трое суток галопом с заводными.

Я поднял голову.

— То есть он знал раньше, чем это случилось.

Или он был здесь, когда это случилось, — отозвался дракон. — И поехал в Кальцы сообщать, потому что знал, куда ехать и кого там ждать.

* * *

Мавра в ту ночь не легла вовсе.

Я это узнал утром, когда спустился: она сидела за столом, в шали поверх ночного, и перед ней стояла нетронутая кружка.

— Мавра, ты спала?

— Не спала я нынче.

— Это из-за него?

— Из-за себя, — не приняла она. — Мальчик мой, я всю ночь сидела и пересчитывала двенадцать лет.

Я сел напротив.

— Я эту лампу двенадцать лет ставила и двенадцать лет себе врала, — продолжила Мавра, глядя в кружку. — И вот что мне обидно: не то, что он приходил. А то, что я себе врала и знала, что вру.

— Мавра, ты этого не знала.

— Знала, — отрезала она. — Мальчик мой, я не дура. Я сорок восемь лет в этом доме и всё про всех знаю. Я про себя одну не знала, и то потому, что не хотела.

Она наконец отпила.

— И вот ещё что, — добавила она. — Ты вчера сидел и молчал, и правильно делал. А теперь я тебе скажу, и ты меня послушай.

— Слушаю тебя внимательно.

— Не жалей его, — распорядилась Мавра. — Он этого не вынесет. Он тридцать лет носил при себе бумагу, за которую его повесили бы, и не жаловался ни разу. Ты его пожалеешь — он больше не придёт.

— А что мне делать?

— Что и делал, — отозвалась она. — Спрашивай его про дело. Он на это отвечает.

* * *

Я составил в голове три списка.

Что мы знаем наверняка.

Восьмой камень погас в шестьдесят девятом при живом якоре и погас за одни сутки — так не гаснут.

Через двое суток об этом знал человек за двести вёрст и сообщил Хольту.

Через два года тот же или похожий человек сидел писарем на проверке Хольта в столице и единственный посмотрел на него, когда тот уходил.

Тридцать лет спустя восемь коров, приведённые в одно кочевье из семи, уронили тропу вторично.

И этой зимой кто-то написал два одинаковых письма — держателю и начальнику отдела — на одном пере, в один присест.

Что мы предполагаем.

Что это один человек.

Что ему сейчас под шестьдесят.

Что он не столько скрывает, сколько подталкивает: письма ведь не угрожали, они направляли.

Чего мы не знаем вовсе.

Зачем.

Вот это было хуже всего.