Девушка молча прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то на её миловидном лице можно было прочитать лишь изумление от только что увиденного на ритуальной площадке. Она ничего не сказала - ни отцу, ни кому-либо ещё. Подобное знание, тщательно спрятанное до нужного часа, стоило куда больше, чем сиюминутное удовлетворение желания поделиться с отцом своими наблюдениями. Севиль лишь молча отметила про себя ещё одну деталь в той сложной, многослойной карте клановых слабостей и амбиций, которую она годами выстраивала в собственной голове, дожидаясь дня, когда эта карта сослужит ей настоящую службу.

* * *

Дохля наблюдал за схваткой издалека, зажатый в толпе между двумя куда более рослыми зрителями, и с каждой прошедшей минутой боя его настроение металось между лихорадочной надеждой и нарастающим отчаянием. Когда Лакин обзавелся вывернутым пальцем, полукровка на мгновение возликовал, решив, что теперь-то удача, благодаря которой он смог столько продержаться, точно отвернётся от ненавистного чужака, однако вмиг погрустнел, когда ксеносу удалось лишить глаза гахарца. Ну а когда Карт раскусил капсулу и по лётной палубе прокатился взволнованный гул, а движения сына Батала стали пугающе, нечеловечески быстрыми, Дохля вновь позволил себе слабый, робкий проблеск надежды. Он отчаянно желал смерти серокожему, хотя и сам не мог до конца понять почему этот ксенос так его бесит. Этот проблеск угас окончательно в тот момент, когда сибурианец коротким, страшным ударом сломал шею уже полностью ослеплённому противнику.

Зеленоватый полукровка молча смотрел, как воины уносят мертвое тело опозорившегося претендента, как Батал Янгу, ссутулившись, покидает лётную палубу под грузом собственного позора, а чужак, покачиваясь от изнеможения, но всё ещё стоя на ногах, требует от самого вождя клана выполнения данного ему слова. Что-то внутри обижаемого всеми паренька, и без того надломленного недавним унижением в трюме и жестоким избиением воинами, теперь окончательно застыло в холодную, безжалостную решимость.

«Выжил, ублюдок, - думал Дохля, наблюдая, как бойцы клана уводят пошатывающегося Лакина в сторону медицинского отсека. -Значит, открыто его теперь не одолеть. Значит, нужно как-то иначе. По-тихому. Так, чтобы никто и никогда не догадался, чьих рук это дело».

Он ещё не знал, каким именно способом воплотит эту мысль в жизнь, но твёрдо был уверен в одном: рано или поздно такой вариант найдётся, а когда это случится, он не станет колебаться ни секунды.

* * *

В медицинском отсеке спустя каких-то десять пятнадцать минут над Лакином уже колдовал немолодой, покрытый шрамами, свидетельствовавшими о том, что и он раньше участвовал в боях, корабельный врач, - молча, деловито ощупывая повреждённое колено, вправляя вывихнутый палец резким, безжалостным движением, от которого сибурианец стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, обрабатывая многочисленные рассечения на лице и груди. Этот гахарец видимо привык лечить собратьев по старинке, потому что не стал укладывать доставленного ему пациента, о победе в поединке которого он уже знал, в стоящую неподалеку медицинскую капсулу, которая легко бы смогла исправить все повреждения. Колено, как показал беглый осмотр с помощью портативного сканера, серьёзно пострадало - оказались серьезно надорваны связки, а возможно, и небольшой скол хряща, - и врач, недовольно поцокав языком, сообщил, что о полноценных нагрузках на эту ногу придётся забыть по меньшей мере на пару недель.

Стакс выслушал этот вердикт молча, лёжа на узкой медицинской койке и разглядывая низкий, испещрённый трубопроводами потолок традиционно белоснежного отсека. Тело буквально кричало от боли, каждый вдох отдавался тупой резью в отбитых рёбрах, а перед закрытыми глазами то и дело всплывала картина последних мгновений схватки - тёмная, вязкая жидкость, вытекающая из выколотых глазниц противника, и глухой, влажный хруст сломанной шеи.

Он победил. Не благодаря чужой милости, не благодаря удачному стечению обстоятельств, а собственными руками, собственной головой, собственной способностью терпеть боль дольше, чем смог это сделать его противник, одурманенный боевой химией. И хотя весь организм сибурианца в эту минуту представлял собой сплошное скопление синяков, рассечений и повреждённых суставов, где-то глубоко внутри, там, где не было места ни боли, ни усталости, разгоралось тихое, ничем не омрачённое чувство - не гордыня, но нечто очень похожее на неё, спокойная уверенность охотника, доказавшего самому себе, что он способен выжить где угодно, если будет достаточно упорным, внимательным и быстрым.

Сон настиг его прежде, чем он успел додумать эту мысль до конца.

* * *

Столичная планета графства Хейм.