— Ты должна понять: многие… слишком многие обещали мне то же самое. И всё же посмотри на меня. — Он указал на своё лицо. — Моё проклятие — быть одному.

Он снова двинулся по извилистой тропинке, и Ро́ус зашагала рядом. Они огибали деревья, уходя всё глубже в лес. Деревья становились выше и гуще, их кроны заслоняли солнце. Под ногами пружинила мягкая земля, устланная мхом и папоротником. Вполне возможно, он вёл её в свой волшебный мир фэйри, откуда она уже никогда не вернётся. Они шли вдоль ручья, пока впереди неожиданно не открылась поляна.

Вода просачивалась сквозь отверстие в покрытом мхом камне и почти беззвучно стекала в гладкий, словно стекло, пруд. На его зеркальной поверхности в точности отражался зелёный полог листвы над головой.

— Как же здесь красиво.

Ро́ус никогда прежде не видела ничего подобного. Мимо прошелестел ветерок, и она подняла лицо к Бранану с улыбкой.

— Это моё любимое место во всём поместье.

Ро́ус опустилась на колени и погрузила ладонь в прохладную воду. Та заструилась между пальцами, разбивая зеркальную гладь расходящимися кругами.

— Не стоило показывать мне это место, — сказала она. — И как теперь, скажи на милость, я буду успевать работать, если каждый день мне захочется приходить сюда?

Она сложила ладонь лодочкой и снова зачерпнула воды.

— Тебе не обязательно работать.

Ро́ус подняла голову. И увидела, что он улыбается. То, чего, как ей казалось, она никогда не увидит. Шрамы тянули уголки его губ, собирали кожу на щеке складками, и всё же он был… Или, по крайней мере, когда-то был… красивым мужчиной.

— Деньги всё равно твои. Сколько бы ты ни работала, никакой труд на свете не спасёт ни меня, ни моё поместье.

Улыбка исчезла с его лица, уступив место тем мрачным складкам, которые Ро́ус увидела ещё в первый день, когда он согласился позволить ей остаться.

— Я не нуждаюсь в милостыне, сэр. Я заработаю свою плату, как любой другой человек. — Улыбка вновь на мгновение скользнула по его лицу.

— Тогда расскажи мне, что это за проклятие? Думаю, уже давно пора объяснить, что здесь происходит. Что с тобой случилось?

Он нахмурился.

— Тебя это не касается.

— Ещё как касается, если я живу в проклятом доме с человеком, в котором больше от фэйри, чем от мужчины.

Он долго смотрел в воду, хотя его глаза оставались такими же пустыми, как всегда.

— Возможно, ты действительно имеешь право узнать хотя бы часть правды. Хотя услышанное тебе не понравится.

— Я пережила твой нрав, так что, думаю, переживу и всё, что ты собираешься мне рассказать.

И снова промелькнула эта его неуловимая улыбка.

Ему стоило быть с ней осторожнее, иначе она могла привыкнуть к тому, как эта улыбка преображала его лицо.

— Я не всегда был человеком чести. Но человеком — таким же, как любой другой. По крайней мере, когда-то. И хотя я не один из Слуа, они кружат вокруг меня. Охотятся за мной. Однажды ночью они пришли за мной.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я был горд. Сказал им, что мне не место в рядах их сонма. Пытался доказать свою правоту, а они лишь смеялись надо мной и говорили, что очень скоро я сам увижу, насколько всеми презираем. А потом ушли, забрав с собой моё зрение и оставив меня таким, каким ты меня видишь.

Он снова улыбнулся ей, но на этот раз улыбка получилась горькой, исполненной печали.

— Они всегда где-то рядом. Ждут возможности вырвать мою нераскаявшуюся душу.

А значит, ему суждено стать одним из них.

Оказаться среди тех, кто таится в тёмных уголках мира, надеясь похитить ещё одну душу и пополнить ею свои ряды.

Ро́ус невольно отстранилась. Теперь понятно, почему он держал окна наглухо закрытыми, а ставни — плотно задёрнутыми. Что угодно, лишь бы не подпустить Слуа.

— А ты не можешь раскаяться? — предложила она, хотя знала, что это вряд ли что-нибудь изменит: однажды избрав жертву, Слуа уже не отступали.

И всё же обращение к Богу наверняка могло хоть как-то ослабить проклятие.

Он пожал плечами.

— Ты сама сказала. Я отвратителен.

Ро́ус поднялась на ноги.

— Я никогда не называла тебя отвратительным. Это ты сам так себя назвал.

— Скажешь ты это словами или выражением лица — смысл остаётся прежним.

Какой же упрямый. Какой непреклонный в своей уверенности. И всё же, несмотря на ветер, который служил ему глазами и неотступно наблюдал за всем вокруг, ко многому Бранан по-прежнему оставался слеп.

— Ты не видишь моего лица. Откуда тебе знать, что на нём написано?

Она взяла его руку и приложила к своей щеке.

— А теперь скажи мне, что ты видишь.

Он глубоко вдохнул. Затем поднял вторую руку и заключил её лицо между ладонями. Большие пальцы легко скользнули по её щекам, коснулись бровей, а затем губ.

Ро́ус улыбнулась, желая доказать свою правоту.

Бранан закрыл глаза, словно так мог увидеть её ещё яснее.