Казалось совершенно невозможным запомнить, какую именно струну нужно задеть. На вид они были совершенно одинаковыми.

Бранан немного сдвинулся в сторону, освобождая для неё место перед скамеечкой.

— Это проще, чем кажется.

Ро́ус заняла его место, а он поставил арфу перед ней, склонившись сзади и показывая, как правильно держать инструмент.

— Эта часть опирается сюда.

Он прижал короткий край арфы к её правому плечу. Затем поднял её левую руку.

— А эта рука тянется назад, чтобы доставать до дальних струн.

Он вдруг остановился и повернул её ладонь в своей. Потом обхватил её с другой стороны и взял вторую руку. Его грудь слегка прижалась к её спине, согревая своим теплом.

— Посмотри на свои руки.

— Что?..

Думать о руках оказалось на удивление трудно, когда его дыхание щекотало ей шею. Когда его слова скользили вдоль её щеки. Почти так же, как ветер, который он посылал к ней столько раз за день. И всё же совсем иначе.

Ро́ус повернула голову, собираясь переспросить, но в тот же миг Бранан повернулся к ней, чтобы что-то сказать. Их губы едва не соприкоснулись.

Он замер.

Между ними не осталось ничего, кроме дыхания.

С такого расстояния Ро́ус могла видеть, как туман за его глазами клубится всё быстрее и быстрее.

Она опустила взгляд. Но не отстранилась. Он наверняка воспринял бы это как знак отвращения. Хотя, как ни странно, мысль о том, что её губы могут коснуться его губ, вовсе не вызывала в ней отвращения. Наоборот. Жар внезапно прилил к её щекам, и Ро́ус резко втянула воздух.

Бранан отпустил её руки и поспешно отступил. Впервые слепота словно взяла над ним верх — он зацепился ногой за ножку кресла и едва не споткнулся.

— Ты… Ты слишком много работаешь. У тебя руки огрубели и потрескались.

— Они всегда были такими.

Хотя до тех пор, пока Бранан не коснулся их, Ро́ус никогда особенно об этом не задумывалась.

— Ты сделала более чем достаточно. Оставь всё как есть. Остальными комнатами всё равно никто никогда не будет пользоваться.

— Ты меня увольняешь?

Если она потеряет этот заработок, то не сможет помогать семье. Другого места с такой щедрой платой ей никогда не найти. А до Урожайной луны оставалось ещё несколько недель.

— Нет.

Он явно удивился её вопросу. А затем нахмурился, и шрамы на его лице собрались в складки.

— Если только ты сама этого не хочешь.

От одной мысли о том, чтобы покинуть «Чёрный папоротник», у неё скрутило живот.

После всех часов, которые она провела, трудясь здесь, это место стало частью её самой. Но дело было даже не в поместье. Место в её сердце занял Бранан.

Она ещё не была готова его оставить. Пока нет.

— Мне нужны деньги, — сказала она.

— Да. Деньги.

— Для моей семьи. Мой отец болен. Его разум угасает. А кроме меня, нужно кормить ещё семерых сестёр.

— Разумеется.

Он снова отступал. Снова прятался в своём безнадёжном отчаянии.

Порой Ро́ус почти предпочитала его ярость — по крайней мере, тогда в нём чувствовалась хоть какая-то воля.

— Ну так что же, — произнесла она самым жизнерадостным голосом, на какой была способна, — ты собираешься учить меня играть на этой штуке или нет?

Наконец на его лице мелькнула та самая неуловимая улыбка. Правда, на этот раз она была мимолётной и печальной.

— Да. А завтра, вместо того чтобы тратить время на бессмысленные хлопоты по дому, мы начнём настоящие уроки.

— Настоящие уроки? — Он кивнул. — Я научу тебя читать и писать.

Ро́ус уставилась на него.

Писарь при священнике был единственным человеком во всём Муине-Бег, умевшим читать и писать.

Если Бранан научит её, перед ней откроются безграничные возможности для заработка. Горожанам постоянно требовался кто-нибудь, кто мог бы написать что-либо за них. Она сможет жить дома. Заботиться об отце и сёстрах. И при этом всё равно приносить в дом деньги.

— Это трудно? До Урожайной луны у меня осталось всего три недели. Многому ли можно научиться за такое короткое время?

Может быть, потом она сможет возвращаться сюда ради уроков. Это даст ей повод приезжать снова. Повод снова видеть Бранана.

— Да, — хрипло произнёс он. — Я всё время забываю, что срок твоего пребывания почти истёк и ты скоро меня покинешь.

Прозвучало так, словно он вовсе не хотел, чтобы она возвращалась. Когда Ро́ус только появилась здесь, он был так зол на неё. Наверное, теперь ему не терпелось вернуться к прежней одинокой жизни. Но он уже заманил её в этот новый мир, и теперь она вовсе не хотела от него отказываться.

— И всё же разве я не смогу научиться хоть чему-нибудь из писарского дела за оставшиеся несколько недель?

— Конечно, — ответил он. — Уверен, ты ещё многому сможешь научиться. Начнём завтра с самого утра.

— Спаси…

Она едва не забыла, что именно будет завтра.