Она отыскала припасы, принесённые Финном, и извлекла несколько картофелин, пару реп с увядшей ботвой и кусок солонины. Из этого вполне можно было сварить что-то вроде похлёбки. Ей случалось готовить и из куда меньшего. Для нарезки удалось найти лишь заржавевший нож, а для помешивания — деревянную ложку с обломанной ручкой.

Чем дальше, тем сильнее она убеждалась, что хозяин живёт здесь совершенно один — и что он полностью слеп. Возможно, он позволит ей нанять кого-нибудь из деревни, чтобы помочь привести поместье в порядок. Но поднимать этот вопрос она не осмелится, пока его нрав немного не утихомирится. Если это вообще когда-нибудь случится.

Похлёбке предстояло томиться весь день. А пока она замесила тесто и приготовила несколько буханок хлеба. Оставив их подниматься, Ро́ус принялась приводить в порядок кухню.

Когда она, стоя на коленях, оттирала въевшуюся в пол грязь, мимо неё пронёсся лёгкий ветерок. Он пришёл из коридора, закружился вокруг неё — и так же внезапно, как появился, исчез.

Снаружи день был тихим и безветренным. Значит, этот ветер пришёл из дома. Неужели он где-то открыл окно?

Она всмотрелась в коридор, но там всё оставалось таким же тёмным и неподвижным, как прежде.

Конечно же, нет. Он никогда бы этого не сделал. Он предельно ясно дал ей это понять.

К тому времени, как она закончила мыть пол, убрала паутину и тщательно пересчитала всё, с чем ей предстояло работать, солнце уже клонилось к горизонту.

Она окунула сломанную ложку в котелок и попробовала похлёбку.

Неплохо.

Ро́ус налила порцию в одну из только что вымытых мисок и отрезала толстый ломоть хлеба.

Она понятия не имела, как привык питаться хозяин. Судя по состоянию замка, по-настоящему приготовленной еды он, скорее всего, не ел уже очень давно. Она поставила всё на поднос и отнесла в столовую — огромную, запущенную комнату, погружённую почти в полную темноту. Ею придётся заняться в другой день.

Ро́ус поставила еду на покрытый пылью стол, во главе его, и рядом пристроила кружку эля. По крайней мере, похлёбка была горячей, а хлеб — мягким и свежим.

На ощупь она выбралась в холл и остановилась неподалёку от подножия лестницы. Весь день в доме царила тишина, но хозяин должен был находиться где-то здесь.

— Сэр? — позвала она.

Ответа не последовало.

— Сэр, — позвала она снова. — Ваш ужин готов.

Из тёмного дверного проёма выплыл лёгкий ветер. Он обвился вокруг неё, нежно, почти нерешительно — если только о ветре вообще можно так сказать, — погладил по щеке и приподнял пряди её волос.

А потом всё снова стихло.

Для дома, наглухо закрытого от внешнего мира, в этом замке определённо было слишком много сквозняков.

Замок вновь погрузился в тишину. Она едва не позвала его ещё раз, но передумала. Он слышал её. Должен был слышать.

Несмотря на безмолвие, пропитавшее каждый уголок этого места, Ро́ус не покидало странное ощущение: он в точности знает, где она находится и что делает. И хотя ей ни разу не удалось даже мельком увидеть его, его присутствие покалывало её кожу столь же явственно, как тот ветерок, что только что прошелестел рядом.

Она оставила еду на столе и вернулась на кухню. Захочет — придёт и поест.

Убрав остатки похлёбки и хлеба и набрав миску еды для себя, Ро́ус устало поплелась вверх по лестнице, в свою комнату. Окно по-прежнему оставалось открытым, и теперь её комната и кухня были единственными помещениями в замке, куда свободно лился свет.

Завтра она прибавит к ним другие.

Но сейчас все её мысли были только о постели.

Глава 3

Когда на следующее утро Ро́ус спустилась вниз, похлёбки и хлеба уже не было. Всё съедено. На столе остались лишь поднос, пустая миска и три серебряные монеты. Должно быть, плата за первый день работы. Щедрая плата. Гораздо больше, чем она ожидала получить в этом месте, пропитанном запустением и разрухой. Даже порядочная прислуга не заработала бы столько за целую неделю.

Она собрала серебряные монеты в ладонь. Эти деньги станут немалым подспорьем для её семьи.

— Благодарю вас, сэр, — произнесла она в пустоту.

Он был здесь. Каким-то образом — был и наблюдал за ней. И хотя видеть он не мог, Ро́ус чувствовала на себе его взгляд.

Когда она принялась за дневную работу, тишина вскоре стала невыносимой. Ро́ус выросла в большой семье и совершенно не привыкла к безмолвию. Поэтому за работой она начала петь. Песни о героях. Колыбельные. Всё что угодно, лишь бы разогнать тьму, притаившуюся в каждом углу.

Она ни разу не увидела его лица и ни разу не услышала, как он передвигается по дому, но его присутствие неизменно ощущалось где-то рядом.

— Я знаю, что вы там, — сказала она однажды. — И знаю, что вы меня слышите.

Никакого ответа.

Даже ветер не шелохнулся.

— Неужели вас никто не учил, что прятаться в темноте и шпионить за другими — дурные манеры?

Она могла бы поклясться, что откуда-то из глубины дома донёсся едва слышный смешок.

— Ну и прекрасно.