— Ты сама это выбрала, — холодно ответила Эларин. — Верьюн не знал настоящего мира больше пятисот лет. Возможно, то, что мы делаем сейчас, наконец позволит его достичь.

Я открыла глаза и подалась вперёд, не собираясь позволять её красивым словам приукрасить то, чем всё это было на самом деле.

— Уверена, моя мать сказала себе то же самое, когда вонзила клинок в грудь моего отца.

Эларин едва заметно вздрогнула.

— Она заплатила за своё заблуждение так же, как Тален — за своё. Он доверился той, кому не следовало, а она решила, что, свергнув одного правителя, спасёт свой народ.

— А ты? Чем ты оправдывала себя, когда нарушила клятву ставить Ньярен превыше всего? — спросила я.

Она опустилась передо мной на колени и накрыла мои стиснутые руки своими, испещрёнными следами прожитых лет.

— Мне нечем оправдываться, кроме того, что я любила твоего отца как брата и знала: он хотел бы, чтобы ты жила в Ньярене, прокляторождённая или нет, — сказала она.

— Значит, ты такая же слабая, как он. Ставишь любовь и чувства выше долга, — сказала я.

Я не отвела взгляда. Мы могли ходить вокруг да около весь день, но я знала её. Видела, как она обезвреживала политические угрозы словами и услугами. Она могла сколько угодно изображать любящую опекуншу, преданную Ньяри, но именно она захватила власть во времена хаоса, когда после предательства моей матери Ратвенорн нанёс нам такой удар, что Ньярен оказался на грани уничтожения.

Я знала её.

Она медленно выдохнула и поднялась, повернувшись ко мне спиной, а я впервые за двадцать один год надеялась услышать от неё честный ответ.

— Ты — мост между двумя народами, которые никогда не понимали друг друга. Все эти двадцать один год я неустанно добивалась расположения обеих сторон, чтобы однажды у нас появился шанс заключить мирный договор. Настоящий, а не пустую формальность.

Она повернулась, и после этого единственного признания черты её лица словно опустились, обнажив усталую женщину.

— Нико Вейшар может тренировать тебя, обучать четверокурсников своей тактике, показывать вам, как сражается Ратвенорн, но не заблуждайся: тех, кого отправили вместе с ним, специально отобрали на роль жертвенных агнцев, чтобы он смог собрать больше сведений и привезти их своему народу. Ратвенорн не желает мира так же, как Ньярен ему сопротивляется.

Глаза защипало. Вот оно. И это оказалось гораздо больнее, чем я когда-либо могла представить. Единственный человек, которому я доверяла больше всех на свете, и для неё я была всего лишь фигурой в долгой игре.

— Тогда зачем ты связала меня с ним? — спросила я.

По крайней мере, она не стала притворяться.

Это было бы уже совсем издевательством.

— Ты — приманка, Исара, — прошептала она. — Он увидит, как к тебе относится твой собственный народ, увидит, насколько мы с тобой близки, и решит, что сможет тебя использовать.

Скатилась первая слеза.

— Может, я ему позволю, — сказала я.

Она покачала головой, и седая коса качнулась за спиной.

— Нет, не позволишь. Потому что ты Вирелль и хочешь восстановить то, что разрушили твои родители. И сделать это можешь только ты.

Слёзы полились сильнее, а у меня было такое чувство, будто грудь раскалывается изнутри. Я могла вынести оскорбления, могла вынести то, как на меня смотрели, но это оказалось худшим из всего, что мне доводилось пережить. Хуже, чем когда в три года я узнала, что значит быть прокляторождённой. Ведь именно женщина, стоявшая сейчас передо мной, тогда обнимала меня и говорила, что то, кем я родилась, не определяет, кто я есть.

Пожалуй, теперь я понимала это лучше, чем когда-либо.

Это было даже хуже того дня, когда я рассказала ей, что вижу нити Духа и однажды стану Странницей Завесы. Я никогда не забуду, как побледнело её лицо, как она взяла меня за щёки и сказала, что этого никогда не будет. Был лишь один способ убедить людей не видеть во мне одну только метку проклятия: поклясться служить Ньяри и стать Отмеченной Нитью, как когда-то мой отец.

Я поднялась и убрала клинки в ножны, не глядя на неё.

— Не принимай мою стратегию за отсутствие любви, Исара. Одно не исключает другого, — сказала она.

Я не ответила и, выйдя, с силой захлопнула за собой дверь.

Казалось, сама луна рухнула на меня и раздавила грудь так, что я не могла вдохнуть достаточно глубоко, чтобы продолжать жить. Мне просто нужно было почувствовать хоть что-нибудь, кроме этого. Что угодно, лишь бы не ощущать себя оружием, единственное предназначение которого — быть использованным по чужой воле.

До чего же я была нелепа: столько лет осуждала Эларин за то, что она ни разу не выбрала Ньярен вместо меня, а теперь, когда она наконец это сделала, меня словно полоснули по груди клинком. Боги, грудь жгло от потребности вдохнуть, но я не могла. Я просто хотела перестать, блядь, плакать. Я не плакала. Плачут те, кому есть что бояться потерять.

Это не про меня.

Я была приманкой.

Дыхание Ньяри, насколько же всё это было ебануто?