— А ты забыла рассказать нам о своём друге, Иса, — протянула Захра, едва сдерживая смех.

Они откровенно развлекались, а Кас был слишком добрым, чтобы понять, что они надо мной издеваются. Я уже всерьёз жалела, что нас связали кровью.

— Ладно, не буду вам мешать. Но если сегодня вечером будешь свободна, можем встретиться, — сказал он мне.

— Хорошо, — ответила я, готовая согласиться на что угодно, лишь бы это наконец прекратилось.

Он протянул ко мне руку, словно собираясь прикоснуться, но передумал и отвернулся. Он знал, что я не люблю прикосновения, по крайней мере такие. Кас всегда был внимателен к подобным вещам.

Пока Захра и Меррик всю дорогу до выхода продолжали надо мной издеваться, я спиной чувствовала стальной взгляд Вейшара. Часто говорили, что у связанных кровью не бывает секретов, и я с пугающей быстротой убеждалась, насколько это правда.

А мне хотелось сохранить хотя бы один.

— Вирелль, — окликнул Вейшар, когда я уже почти ускользнула.

Я закрыла глаза, а потом обернулась. Он всё так же невозмутимо стоял, прислонившись к стене.

— Канцлер требует твоего присутствия, — сказал он.

Ну разумеется.

Я вздохнула и мысленно перебрала все способы, которыми этот день мог стать ещё хуже.

К сожалению, их оказалось немало.

От остального Кольца я отделалась довольно легко: вызов канцлера был не из тех вещей, которые можно проигнорировать.

Коридор снаружи был узким и явно строился ради удобства, а не комфорта: холодные базальтовые стены, железные кронштейны для факелов и рваные швы в камне, за которые невольно цеплялся взгляд. Каблуки моих сапог выбивали по каменному полу неровный ритм, выдавая бушевавшее в груди смятение. Тяжесть каждого взгляда, каждого шёпота в том проклятом зале всё ещё висела на плечах, словно мокрая шерсть. Но хуже всего было знать, что теперь всё это затрагивает не только меня.

Воздух пропитался застоявшимся дымом факелов и металлическим привкусом. Где-то наверху колокола возвестили смену караула.

Крыло канцлера было высечено прямо в восточном склоне и сочетало древний камень горы с более новой архитектурой. Переход сюда всегда ощущался так, словно переступаешь границу другого мира. С потолка свисали фонари, разливавшие мягкий янтарный свет. Стены здесь были более гладкими, покрытыми едва заметными строками старых клятв на языках, на которых уже никто не говорил вслух.

Чем дальше я шла, тем плотнее смыкалась вокруг тишина.

К тому времени, когда я добралась до высокой двери канцлера из тёмного дерева, усиленной нитями и отмеченной старым ожогом в форме расколотой маски — такой же, какую Эларин носила на шее, — форма уже прилипла к телу от пота, а я сама не могла понять, что чувствую: злость, стыд или всё сразу.

Скорее всего, всё сразу.

Печать над дверью слабо запульсировала, почувствовав моё приближение.

Из неё вытянулась мягко светящаяся синяя нить, и я толкнула дверь, заранее страшась того, что ждало меня дальше.

Эларин поднялась, едва дверь открылась, и сразу встретилась со мной взглядом. Её нить я ощущала иначе, не так, как нити тех, с кем была связана кровью. Во всём мире не было души ближе мне, чем её. Когда Ньяри отвернулась от меня, именно Эларин взяла меня на руки и заявила, что мой отец, канцлер Вирелль, её предшественник, хотел бы, чтобы она меня вырастила. Совет настаивал, что меня следует оставить на пороге Ратвенорна, но Эларин не отступила.

В тот самый миг, когда она объявила, что воспитает меня как свою, маска у неё на шее раскололась пополам. Маска Корууна была знаком, который носили члены Совета и получали при вступлении в должность. Когда Эларин назвала меня своей, Коруун заклеймил её предательницей.

И после этого люди ещё смели утверждать, будто боги не вмешиваются в дела смертных. Хотя ведь именно в этом и заключался весь смысл Раскола.

Сам факт, что Эларин до сих пор оставалась канцлером, многое говорил о её умении управлять людьми и о той почти непреодолимой силе, которой обладали её слова.

Короче говоря, Эларин была превосходным политиком.

— Иса, — выдохнула она. — Ты меня избегаешь.

В знакомых глазах мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой.

Я положила вейнблейды рядом с диваном и опустилась на него, поморщившись от боли, которая теперь сопровождала любую попытку куда-нибудь сесть.

— Ты ранена? — спросила она.

Я отмахнулась, запрокинула голову и закрыла глаза.

— Боль не делает тебя слабой. Она заставляет быть честной. Сила, забывшая о собственном пределе, — уже не сила, а высокомерие. Запомни, где болело. Так ты становишься сильнее.

Я изобразила Нико Вейшара настолько похоже, насколько смогла.

— Для своих двадцати восьми он очень мудр, — сказала Эларин.

— Поэтому ты позволила мне связаться с ним кровью? — огрызнулась я.