Его тень собралась у ног, готовая вырвать тень Кейда из этого царства и швырнуть её в глубины Мисторна.

— Ещё нет, — прошептал он ей.

Кейд стоял на железной платформе в цепях, благословлённых шестью разными священниками из шести разных храмов, и выглядел…

Комфортно.

Иначе это было не описать. Он стоял с расправленными плечами и поднятым подбородком, а тёмные глаза медленно скользили по галерее зрителей, словно он осматривал толпу на королевском балу, просчитывал рассадку, решал, кто достоин разговора и с кем ему следует заговорить первым.

Этот мужчина оказался не тем, чего ожидал Китт.

Большинство магов внешне были отражением собственной магии: сереющая кожа, морщины, зазубренные ногти и голодные глазки-бусинки, которые никогда не казались по-настоящему сытыми.

Но не Кейд.

На вид ему было около тридцати, широкоплечий, из тех красавцев, чья внешность всегда шла рука об руку с харизмой. Его длинные тёмно-каштановые волосы выбивались из небрежной косы и влажными безжизненными прядями лежали поверх того, что осталось от хорошего сюртука, тёмно-синего, с латунными пуговицами и выцветшими от морской соли манжетами, и он носил его так, будто выбрал этим утром и остался доволен своим выбором.

Он выглядел, — подумал Китт, как человек, который ни разу в жизни не испытывал страха.

Главный магистрат зачитывал обвинения вслух голосом, который сорвался на перечислении самого худшего. Его преступления варьировались от браконьерства на морских существ до смерти ребёнка, и всё это во имя чёрной магии.

По толпе прокатился низкий гул, но Кейд всё равно не сбросил непринуждённую маску.

Возможно, это вовсе не была маска, а просто человек, который считал, что победит.

— Что вы ответите на эти обвинения? — прогремел магистрат.

Кейд впервые улыбнулся. Улыбка была терпеливой, с налётом мальчишеского обаяния и той красоты, что заманивала женщин на смерть.

— Виновен, — сказал он. — По всем пунктам. Я был ужасно занят.

Галерея взорвалась криками, священники опустились на колени в молитве, а магистрат едва не свалился со своей платформы.

Китт увидел достаточно.

Он двинулся сквозь толпу, а люди инстинктивно расступались перед ним. Он поднялся на железную платформу, не отрывая глаз от Кейда. Одной лишь вспышкой мысли цепи, соединявшие Кейда с платформой, оказались в руке Китта: длина зачарованного серебра, один конец сомкнут вокруг запястий Кейда, другой — в ладони Китта.

Кейд наблюдал за ним. Вблизи он оказался выше, чем казался с галереи, и пользовался этим, стоя с прямой спиной и без спешки, пока Китт удобно устраивал цепи.

Затем в его выражении что-то изменилось. Не страх и не смятение, а узнавание.

— Я всё гадал, когда ты придёшь, — тихо сказал Кейд под тревожный гул галереи.

— Неужели, — не вопрос, а сухое утверждение. Китту было плевать.

— На твоём месте я бы пришёл раньше. Я был очень непослушным, — сказал Кейд с подмигиванием.

Китт ничего не ответил. Он следил за тем, как двигались глаза Кейда, не по галерее, а по нему самому. Такой же внимательный осмотр, каким он окинул толпу, только медленнее, изучающе, словно намеревался узнать Китта вдоль и поперёк, прежде чем заговорить снова.

— Ты не боишься, — сказал Китт. Снова не вопрос. Потому что было совершенно очевидно: под маской Кейда скрывалось что-то другое, и это был не страх.

— А должен?

— Большинство боятся.

Кейд опустил взгляд на серебряную цепь между ними, затем снова поднял.

— У большинства людей ещё есть что терять, — сказал он. — Я же основательно потрудился над тем, чтобы потерять всё. В конце концов, это довольно освобождает, — он склонил голову набок. — Знаешь, каково это?

Китт промолчал.

Кейд снова улыбнулся.

— Нет, — сказал Кейд почти самому себе. — Пока нет. Но узнаешь.

Вскоре после того, как они прибыли на Мисторн, Кейд освободился от пут в Бухте Ужаса и вырвался в море. Китту следовало лучше знать, чем оставлять его в цепях из Вораны. Вот что он получил за предположение, что священники справились достаточно хорошо. Он искал его на острове несколько дней, посылая свою тень, пока не осталось ни одного неперевёрнутого камня.

Кейд изучил Уайардов, именно Китта, и знал, что время было одновременно его любовницей и его слабостью. Тем, от чего он никогда не мог убежать и перед чем в конце концов может пасть.