— Ты, — произнесла она еле слышно, и голос был таким, будто я ей воткнул нож между рёбер, — ты сейчас спрашиваешь меня, да? Ту, которая тебя кормила и на себе таскала? Которая дралась за тебя? Можно ли мне доверять?

— Да.

Кара встала и подошла ко мне так близко, что я чувствовал запах её тела и остатки ужина. Она посмотрела снизу вверх — всё-таки была ниже меня на полголовы. Но в этот момент казалось, что это я смотрю снизу.

— Я за тебя сдохну, — сказала она ровно и без пафоса. — И тебе это известно. А если ты спросишь ещё раз — я тебе всю челюсть вынесу, понял?

Я серьёзно кивнул. Она, в свою очередь, развернулась, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Разговор был окончен. Всё, что нужно, уже было сказано. Она не простила вопрос, но ответила честно.

И я ей поверил. Так отвечают те, кто не умеет врать и плевать, сестра она или нет.

Через несколько минут её дыхание выровнялось.

А я лежал на тюфяке, смотрел в потолок и систематизировал.

То, что видел сегодня и в предыдущие дни, укладывалось в чёткий метод — жестокий, примитивный и стабильно убыточный принцип слома животных.

Результат: зверь подчиняется из страха. Воля раздавлена, инициатива убита. Да, не у всех. Да не полностью. Но потенциал всегда убивался наполовину. Почему-то местные забыли самые примитивные правила. Впрочем, Раскол пришёл тысячи лет назад. Разбираться в том, почему дела обстоят именно так? Никакого желания.

Гиена-овощ из вчерашнего обхода — типичный итог. Из десяти зверей два-три превращались в убыток, корм на ветер. Один-два гибли — от стресса, от травм, от отказа внутренних органов. Пять-шесть — «готовый продукт», но работающий на пятьдесят процентов потенциала.

Мой метод — другой.

Султан подчинялся из уважения — о страхе и речи не было. Зверь позволял мне трогать морду голыми руками, потому что доверял.

Здесь — то же самое. Только быстрее, потому что у меня теперь есть инструмент.

Я вспомнил, что Гривошип лежит сейчас в карантинной клетке. Видел мельком, когда уносили — скрючился у дальней стенки, морда к стене, бока ходят ходуном. Миску с кормом поставили стандартную — крупные куски сырого мяса.

А он не будет есть. Я знал это на чистом опыте.

После такого стресса — болевой шок, подчинение — челюстные мышцы сведены спазмом. Крупные куски больно жевать. Зверь будет лежать голодный, слабеть, и через два дня кто-нибудь из учеников скажет «отказ от корма».

Нужно мелко рубленое мясо и мягкое. Печень, если есть. Или размоченная хитиновая мука с кровью — каша, которую можно глотать, не жуя.

Теперь я «Смотритель». Значит, имею право туда зайти.

Я встал, натянул робу и вышел.

В коридоре было темно и тихо. Яма спала — только из дальних загонов доносились ночные звуки тварей.

Зашёл в кормовую. Ночной рубщик косился на меня, но к столу подпустил. Хех, слухи в Яме быстрее крыс.

Взял обвалочный нож. Печень — источник железа и гликогена, самое то для восстановления после шока. Нарезал её в фарш, почти в пасту.

— Этот жир… — спросил у рубщика. — Безопасен?

— Дрейка? — усмехнулся он. — Сам лучше не жри, парень.

Я кивнул и добавил его в миску — для калорийности. Да, нужно идти в библиотеку. Изучать каждую тварь по полной программе, иначе ничего не выйдет. Или найти того, кто всё расскажет и не соврёт — тоже вариант.

Затем взгляд упал на полку у входа. Там, среди банок с солью и специями, лежал пучок сухой шипастой травы. Той самой, которую вечно жевал Шип.

Я вспомнил его руку. Местный аналог сильного успокоительного? Если эта дрянь расслабляет повреждённые нервы человека, она должна сработать и на звере со сведёнными судорогой челюстями.

Если не расслабить спазм — он сдохнет от голода.

Отломил крошечный кусочек стебля — буквально на кончике ножа — растёр в пальцах в пыль и замешал в фарш.

И много воды, смешанной с кровью.

Зверь обезвожен после приступа ярости. Сухость во рту плюс спазм — отказ от еды. Ему больно жевать и больно глотать сухое.

На выходе получилась бурая, мерзко выглядящая жижа. Рубщик с любопытством смотрел за моими действиями, но в конце лишь усмехнулся и вернулся к работе. Для него всё просто — чудак совсем не понимает, что делает.

Я понёс миску к клетке.

Гривошип лежал пластом — нос в угол, реакция на раздражители нулевая. Депрессия после поражения.

Просунул миску под прутья. Не стал звать или чмокать губами. Просто отодвинулся и сел в позу лотоса, прикрыв глаза. Убрал «взгляд хищника» и стал мебелью.

Запах крови ударил зверю в ноздри.

Я слышал, как изменилось его дыхание. Сначала поверхностное, потом глубокий вдох… Пауза. Желудок дёрнулся — урчание было слышно даже здесь. Голод — лучший дрессировщик.

Зверь пополз. Не вставая на лапы, волоча брюхо по камню, он подтянулся к миске и ткнулся носом.

Никаких твёрдых кусков. Жидкость сама затекла в пасть. Язык рефлекторно дернулся.

Лакать — не жевать. Спазмированные мышцы челюсти не протестовали.

Хлюп-хлюп.

Он ел. А значит, выбрал жизнь.