Я поворачиваюсь на месте как раз в тот момент, когда чёрный внедорожник заезжает на парковочное место рядом с моим.

У меня сердце уходит в пятки.

Люди роняют вилки, отставляют кофе, прижимаются к запотевшим окнам, с которых стекает конденсат.

— Довольно хорошая машина, — замечает кто-то, как раз в тот момент, когда дверь водителя открывается.

Одиночный кожаный ботинок ступает на гравий, а за ним — массивная фигура Гриффина Харви.

Его длинные дикие волосы падают из-под чёрной бейсболки. На нём джинсовая куртка поверх толстовки с капюшоном, свисающим поверх ворота. Его авиаторские очки сидят на переносице идеально, будто созданы специально для него.

— Боже мой, это Гриффин Харви? — спрашивает Фрэн.

— Он здесь? — пищит кто-то из другой кабинки.

— Конечно! — кричит Мария. — Это он! Они вместе!

Раздаётся коллективный вздох.

Ошибка, ошибка, ошибка.

Гриффин закрывает дверь машины. Его волосы сегодня особенно растрёпанные, ещё более непослушные, когда он снимает бейсболку и проводит жилистыми руками по каштановым прядям у висков. Он снова надевает бейсболку и наклоняет козырёк ниже.

— Ну, ему это ни на грош не поможет, — бормочет мне бабуля. Она права. В кафе уже стоит гул взволнованных шепотков.

Гриффин идёт к задней двери и открывает её, скрываясь из нашего поля зрения. Стекла полностью затемнены, безупречно чистые и блестящие, как и остальная часть машины. Она торчит как бельмо на глазу среди потрёпанных пикапов и блёклых седанов на парковке.

Наконец он появляется снова, и маленькая девочка оказывается у него на бедре. У неё такие же каштановые волосы, как у него. Та же оливковая кожа. Но в отличие от прямой линии его губ, её рот — открытая яма, и звук, вырывающийся оттуда, — не что иное, как пронзительный вопль.

Раздаётся ещё один всеобщий вздох.

— Ладно, у нас есть дела, которые надо обсудить, все, — быстро говорит бабуля. — Давайте не терять головы.

Но головы потеряны абсолютно.

Глава 8 Доктор Салфетка Гриффин

Оказывается, Аве не нравятся горные дороги. Может, из-за извилистых поворотов, или из-за новой арендованной машины, или у неё заложило уши, как у меня на том последнем крутом подъёме. Она плачет последние пять минут. Я пытался петь ей с переднего сиденья, но ей это не помогло. На полпути в гору до меня дошло, что я натворил.

Я перевёз себя и свою дочь в случайный город, чтобы последовать за случайной женщиной, в погоне за своим случайным вдохновением писать.

О чём я только думал?

Джимми был не в восторге, когда я сказал, что переезжаю на пару месяцев. Он настаивал, чтобы я взял хотя бы одного ассистента или охрану, но я сказал, что справлюсь сам. Город закрыт на зиму. Он уединённый, в горах. Ничего страшного.

Только вот Ава не покидала Калифорнию целый год. Она, наверное, не помнит свою жизнь с Робин до этого, в их маленьком домике на ранчо. Безответственно ли было забирать её из единственного места, которое она знала?

Я еду по дорогам, извивающимся, как узловатые пальцы, с телефонными проводами над головой и ограждениями, служащими единственным барьером между мной и моей дочерью и пропастью внизу. Я сжимаю руль крепче. Ненавижу высоту.

Я тоже вырос в маленьком городке, но он был на западе, с равнинной местностью. Не здесь, где каждый извилистый поворот может стать последним.

Куда я вообще еду?

Внедорожник дёргается, когда мы заезжаем на скрипучий мост над журчащим ручьём. Ава всхлипывает. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида, пока мои напряжённые руки скрипят по рулю.

— Мы почти на месте, малышка.

Наконец, вглядываясь в лобовое стекло в надежде увидеть признаки цивилизации, мы огибаем поворот к небольшой тройке кирпичных зданий, прижавшихся друг к другу, как тесные зубы, улыбающиеся смотровой площадке через дорогу. Я проезжаю мимо них к возвышенному участку земли, где на вершине примостилось жёлто-кремовое здание. Машины выстроились вдоль каменистой улицы, приткнувшись к импровизированным парковочным местам в канавах, вероятно, от многолетнего использования. Грязь вздымается за нами, когда я заезжаю на единственное оставшееся место.

Я напрягаюсь от движения в кафе.

Я думал, Беверли сказала, что в январе здесь пусто?

Ава хнычет. Мне тоже хочется.

Я глушу двигатель, глубоко вдыхаю, затем выхожу из машины. Поправляю шляпу и открываю заднюю дверь. Ава поднимает руки, позволяя мне отстегнуть автокресло. Я аккуратно убираю лямки с её плеч и беру её на руки. Она оказывается у меня на бедре, и на мгновение я думаю: «Мы справились». Но моё достижение длится две секунды, прежде чем её рот распахивается к небу в яростном боевом кличе.

Здесь всё сразу: сложный переход на другое время, высокие горы, холод. Я совсем её не виню. Но моё сердце всё равно болит.