Все мое тело мгновенно напряглось. Он что, не в тюрьме? Каким-то образом вышел под залог?

Увидев мою панику, Остин сел на край кровати и обхватил ладонью ту щеку, которая не пульсировала от боли.

— Все хорошо. Он больше никогда тебя не тронет, ясно?

— Мне нужно знать, что случилось. Не знать еще страшнее.

Остин закрыл глаза, а когда снова открыл их, в них читалась неуверенность.

— Полиция задержала его прямо в доме. Потом они обыскали его квартиру и нашли шкаф, забитый альбомами. Ты не единственная девушка, которую он преследовал. Там были тетради, посвященные как минимум десяти другим женщинам. С каждой новой жертвой его поведение становилось все опаснее, но ты первая, против кого он применил физическое насилие.

Меня передернуло.

Остин крепче сжал мою руку.

— Вчера вечером полиция показала часть доказательств ему и его адвокату.

Он замолчал и глубоко вдохнул.

— Малышка… прошлой ночью он повесился в своей камере.

Я молча смотрела на Остина.

Из всего, что он мог мне сказать, этого я не ожидала совершенно.

Единственным чувством, которое я смогла из себя выжать, было облегчение. А следом мгновенно пришло чувство вины за то, что я вообще могла такое испытывать.

В уголках глаз собрались слезы.

— Малышка, дыши. Медленно и спокойно.

— Я-я ненавижу себя за то, что чувствую только облегчение.

Я изо всех сил сдерживала слезы, понимая, что стоит мне разрыдаться — и от боли я просто сойду с ума.

Остин наклонился ко мне. Его лицо стало жестким, взгляд — пронзительным.

— Ты имеешь полное право испытывать облегчение. И даже не вздумай себя за это грызть. Я тоже чувствую облегчение. Он был больным ублюдком, и без него этот мир стал лучше. Такое не лечится, малышка. Пока он был жив, ты всегда оставалась бы в опасности, а меня это ни хрена не устраивает. Так что его больше нет. И я этому рад.

Я шмыгнула носом, но слезы постепенно отступили.

— Я люблю тебя, Остин.

— Обожаю слышать от тебя эти слова, Зажигалочка.

Он наклонился и поцеловал меня в уголок губ, подальше от швов.

Едва Остин выпрямился, в палату торопливо вошла медсестра со шприцем в руке.

— Ну вот, сейчас вам быстро станет полегче.

Она ввела лекарство через капельницу, и уже через минуту мои веки начали наливаться тяжестью.

* * *

— Выпустите меня отсюда!

Я ныла. Это было совершенно непривлекательно, и мне было все равно. Я торчала в больнице уже неделю и начинала сходить с ума от четырех стен.

— Успокойся, Зажигалочка. Док сказал, что есть неплохой шанс, что тебя выпишут сегодня.

Остин опасно развалился на пластиковом стуле, закинув ноги на край моей больничной кровати. Все последние семь дней он не отходил от меня и наотрез отказывался ехать домой.

Мои родители, остановившиеся у него, каждый день привозили ему чистую одежду, а душ он принимал в ванной при моей палате. Персонал сжалился над ним и притащил раскладушку, на которой он мог спать. Когда мне стало лучше, Блю все-таки выставили из больницы, и родители забрали его к Остину.

Моя палата теперь напоминала цветочный магазин — букеты от семьи, друзей и коллег стояли повсюду. Не говоря уже о совершенно нелепых размеров плюшевом медведе, которого мне притащили Лиам и Форд и которого Блю тут же попытался оседлать.

Посетители сменяли друг друга без конца. Тейлор даже прилетела на один день, заявив, что ей нужно собственными глазами убедиться, что со мной все в порядке.

Я была безумно благодарна за любовь и поддержку семьи и друзей и за все, что сделали для меня врачи, но мне отчаянно хотелось выбраться из этой больницы.

Швы с губы сняли еще вчера, а те, что были вдоль ребер, можно будет убрать через неделю. Я была готова ехать домой.

Ну… в мой новый дом.

Родители на удивление спокойно восприняли новость о том, что я переезжаю к Остину. Как только полиция разрешила вернуться в мой старый дом, мама принялась заканчивать начатое мной и упаковала все мои вещи. Остин нанял грузчиков, и теперь все мое добро ждало, когда его разберут уже у него дома.

Я завозилась на кровати.

— Я хочу домой.

На лице Остина появилась широкая улыбка от того, что его дом я назвала своим.

— Я тоже хочу, чтобы мы поехали домой. Но только после того, как врач даст добро. Я не хочу, чтобы у тебя снова случился коллапс легкого.

Это было главной причиной, почему меня продержали здесь так долго. И даже после выписки мне строго велели еще несколько недель беречь себя.

— Я буду лежать в постели и позволю тебе обслуживать меня по рукам и ногам, только вытащи меня отсюда. Я хочу еду, которая не на вкус как картон, и кровать, которая не ощущается как бетонная плита.

Я сделала самые жалобные щенячьи глаза, на какие была способна.

Остин покачал головой и выпрямился.

— Не смотри на меня так. Делаем то, что говорит доктор.