Я открываю его с самого начала, ища упущенную зацепку, что угодно, что могло бы показаться странным и что я могла не заметить. Мои мысли блуждают, пока я изучаю текст. Несмотря на все подозрения, моя мама все еще следовала старым правилам, тем неписаным законам, которые велят нам помалкивать о вещах, вызывающих у людей дискомфорт. Она воспитала меня так, чтобы я скользила по поверхности, придерживаясь светских бесед. Именно это отрицание на уровне всей деревни позволило всем этим несчастьям и неравенству гнить и расти.

Свеча догорает, пока я листаю страницы, читая и перечитывая их.

Я не нахожу никакой новой информации, как ни стараюсь. Наконец, когда мои глаза становятся слишком тяжелыми для чтения, я закрываю дневник, проводя пальцами по коже. Я засовываю его обратно под матрас и задуваю свечу за мгновение до того, как она погасла бы сама. Ложусь на кровать, пытаясь разгадать головоломку того, с чем мы столкнулись, пока меня не забирает сон.

Меня будит какое-то время спустя шорох снизу.

— Гриффон? — спрашиваю я.

Я слышу вдох рядом с полом и понимаю, что это единственный ответ, который я от него получу, но спустя несколько тактов он шепчет:

— Да?

Я медлю. Но потом, вспомнив, как бережно он нес бабушку домой сегодня вечером, я решаю сделать шаг навстречу.

— Джонас видел что-то в хранилище Хранителей Записей в то утро, когда его Собрали. Он пытался рассказать мне об этом, но я была слишком…

— Слишком занята тем, что тебя заставляли выйти за меня? — его голос звучит устало. И не просто устало, а изможденно.

— Что-то вроде того, — говорю я, потому что это достаточно близко к истине. Ему не нужно знать подробностей, того, что меня едва не вырвало. Я заглядываю через край кровати. — Он… не успел рассказать мне, что видел там внизу, но что бы это ни было, думаю, это касается нас всех.

Гриффон опирается на локоть. Сегодня почти полнолуние, поэтому я вижу, с каким напряженным вниманием он смотрит на меня.

— В каком смысле? — спрашивает он.

Я сажусь, кутаясь в одеяло.

— Не знаю, но то, что Ярек сказал за ужином о знаниях Хранителей Записей, заставляет меня задуматься, не связаны ли они. — Я не рассказываю Гриффону то, что сказала мне Риа, не упоминаю и об отравлении. Я до сих пор не знаю, могу ли полностью ему доверять.

— Ты просила заглянуть в хранилище?

Я не могу понять, насмехается он или нет.

— Конечно, просила. Марина отрицала, что Джонас вообще был там в тот день. Саймон, по крайней мере, подтвердил, что Джонас видел то, чего не должен был, но он тоже не пустил меня туда. Дверь в погреб заперта. Полагаю, это тот ключ, который носит Марина.

Он снова ложится, сцепив руки за головой.

Я подаюсь вперед.

— Ты знаешь, что задумали твои мама и папа?

Гриффон качает головой, его голос звучит, как два трущихся друг о друга камня.

— Мой отец не делится со мной своими планами. — Он замолкает на мгновение. — Если он собирается причинить вред другим, ты будешь сражаться с ним?

— Конечно, — отвечаю я без колебаний.

Тишина растягивается между нами. Я чувствую его сосновый запах, слышу ровное дыхание. Я думаю, что готова ко всему, что он скажет дальше, когда он бормочет:

— Я не позволю этого.

Я фыркаю.

— Не тебе решать.

— Посмотрим. — Он смотрит в потолок. — Какими были твои родители? Я имею в виду дома.

Смена темы застает меня врасплох, но чистое горе, которое она приносит, почти как облегчение. Я откидываюсь на кровать, подсознательно повторяя позу Гриффона.

— Папа был книжным червем, как и Джонас. Они проводили много времени, читая у огня. И он любил насекомых, соседи звали его, когда нужно было поймать и выпустить паука. — Я подозреваю, что он был из Дома Фермеров-Инсектицидов, но, конечно, мы об этом никогда не говорили. — А мама? Она была особенной, как ты знаешь. Гений в растениях и зельях, и целитель с самыми нежными руками.

— Как и ты, — его голос звучит задумчиво.

— Полагаю, что да. — Интересно, почему у меня кожа горит? — Только лучше, я думаю. По крайней мере, лучше ладила с людьми.

Яркое воспоминание всплывает в памяти. Оно заставляет меня улыбнуться.

— Папа однажды устроил для нее вечеринку, — говорю я. — У нее была тяжелая неделя. По долине гулял респираторный вирус, и мама была единственной, кто мог успокоить больных младенцев. Она спала в среднем по два-три часа в сутки, поэтому папа решил, что мы покажем ей, как она нам дорога. И не только мы, из Дома Аптекарей, но и сельчане тоже. — Я поправляю положение на кровати. — Он испек её любимые лавандовые кексы, пригласил всех, кто был свободен, и мы спрятались в гостиной. Когда мама вошла в дверь, мы все выскочили и закричали: «Сюрприз!». Кроме Джонаса. Нам было всего по пять лет, и у него тогда был дефект речи. Он прокричал: «Пёр-приз!».

Я провожу пальцем по шву простыни, вспоминая своего близнеца маленьким мальчиком и пытаясь удержать сердце в целости с помощью надежды и слез, когда вспоминаю нечто шокирующее. Ярек был там. На той вечеринке. Я думала, он никогда не заходил к нам, кроме того случая, о котором упоминал. Но я ошибалась.