Шорох. Еще одна лента скользит на пол. Динь — весело отозвался колокольчик.

Артемизия («Мизия, пожалуйста», — настояла она, хотя я не проронила ни слова) и я находимся на первом этаже двухэтажного дома Цзы. Этот этаж представляет собой одну большую комнату, половину которой занимает кухня, обставленная простым дубовым столом с шестью стульями, дровяной печью, раковиной и шкафами. На противоположной стороне располагаются сложенный из речного камня камин с ничем не украшенной сосновой полкой, два крепких кресла-качалки и диван, обтянутый тяжелой, посеревшей от времени тканью. На единственной полке стоят книги по их ремеслу; я не вижу здесь других текстов, ни картин, ни гобеленов — ни единого штриха, дарующего тепло. Четыре стены — обнаженное дерево, лишенное даже известковой побелки, которую большинство деревенских жителей используют, чтобы сделать интерьер светлее.

Я сижу на одном из кухонных стульев лицом к ростовому зеркалу — предмету, которым должен владеть только Дом Портных. Мизия стоит позади меня. Я не смотрю на свое отражение, потому что знаю: оттуда на меня взглянет лицо моего брата. Дрожь сотрясает меня каждые несколько секунд.

Джонас.

— Но невесте, конечно, хотелось бы узнать об изменении правил заранее. Твой брат вознесся через Врата Эдема к Небесам, но сюрприз есть сюрприз, даже когда это хорошая новость, — продолжает она. — Неудивительно, что ты решила отложить свадьбу. Через несколько дней мы устроим скромную церемонию. Прицепим ее прямо к чьей-нибудь еще.

«Я решила отложить свадьбу?» Ощущалось это скорее так, словно я умерла.

Когда корзина с Джонасом поплыла вверх и скрылась из виду, моя мимолетная ярость уступила место столь глубокому отчаянию, что, казалось, сердце вот-вот остановится. Язык не слушался, ноги не двигались. Ярек приказал немедленно провести похороны моей матери; ее тело завернули в саван и отправили наверх в ту самую секунду, как вернулась пустая корзина, унесшая Джонаса.

Соджорнер, Верховная Жрица, подбежала, чтобы обнять меня, как только закончила короткую погребальную церемонию. Она шептала мне на ухо бессмысленные слова, явно пытаясь утешить: «То, что ты наследуешь, не определяет тебя. То, что ты решаешь нести в себе, — вот что создает тебя».

Я не шелохнулась.

Я не знаю, сколько прошло времени; помню лишь, что, в конце концов, сквозь мой шок пробился гул шепотков. Ярек и Мизия материализовались рядом, заслоняя собой Врата Эдема. Ярек выглядел оскорбленным, Мизия — раздраженной. Они склонили головы друг к другу, разглядывая меня так, словно нашли что-то мерзкое на подошве своих туфель. Наконец, они, похоже, пришли к какому-то согласию, и Мизия подошла и ущипнула меня за нежную кожу под мышкой. Этого хватило, чтобы расшевелить меня, хватило, чтобы заставить меня двигаться и увести за собой сюда.

В дом Гриффона.

В мой новый дом.

Насколько одиноким чувствовал себя Джонас, когда плыл к вершине Стены, глядя вниз на единственный дом, который он когда-либо знал? Как страшно ему было в последние мгновения? Согласно доктрине Долины, те, кто выбран для Сбора Урожая, принимаются Солнцем, а их дух обретает вечный покой в награду за самоотверженность. И все же мы иногда слышим крики, когда те, кого уносит Сбор, достигают вершины, — крики и жуткие хрустящие звуки. Но не всегда.

Не всегда.

Мой брат мертв.

Грудь сжимает спазмом. Только не мой близнец. Я не вынесу этого, не выживу, если это правда. И я возвращаюсь к единственным двум мыслям, способным удержать меня на плаву: узнать, кто на самом деле убил мою мать, и заставить Ярека и Гриффона страдать так же, как страдаю я. Я выуживаю из глубин ту вспышку ярости, которую ощутила у Стены, клянясь посвятить каждую крупицу оставшейся жизни тому, чтобы они познали ту же невыносимую муку, что терзает меня сейчас. Эта жажда мести идет вразрез со всем моим воспитанием, с тем, кем я себя считала, но только близость к этой злости удерживает тьму на расстоянии.

Дом Цзы познает такое разорение, какого еще никогда не видел, и придет оно изнутри их собственного очага.

Где-то на периферии сознания я задаюсь вопросом, куда ушли Гриффон и Ярек после того, как обрекли Джонаса на смерть. Они не пошли обратно с нами. Я помню только Мизию, которая прижимала к себе планшет одной рукой, а другой вела меня.

Проклятое богом высокотехнологичное устройство лежит неподалеку, на кухонном столе. Это плоская матово-черная плита размером с энциклопедию, хотя гораздо тоньше. Поверхность ее гладкая, бесшовная, и для своих размеров она кажется странно тяжелой — явно создавалась на века. Никаких видимых кнопок, лишь едва заметная сетка насечек у одного из краев. Повинуясь импульсу, я прикасаюсь к экрану точно так же, как видела это у Ярека — и у Хранителя Записей, в те времена, когда их Дом еще отвечал за Сборы Урожая. Под моими пальцами поверхность ощущается прохладной и скользкой, но ничего не происходит.