Несколько моих односельчан косятся на лезвие, которое теперь уже плавает в луже крови. Неужели я была единственной, кто заметил безупречно чистый металл до того, как нож упал?

Лицо Джонаса — маска муки.

— Роуз, я не хотел…

— Прекрати свои манипуляции! — приказывает Ярек, снова обрывая его. — Вся деревня только что видела, как ты стоял над своей трижды раненной ножом матерью, держа в руках оружие. Что это может быть, кроме убийства? Самый противоестественный поступок, заслуживающий самого беспрецедентного последствия.

Взгляды устремляются к Вратам Эдема, к корзине, что покоится у стены, словно угроза. Слово «Сбор Урожая» змеей ползет по толпе, тихо и вкрадчиво, передаваясь из уст в уста. Сперва как вопрос, затем перерастая в убежденность. Но этого не может быть. Сбор Урожая — не наказание. Это наша величайшая честь. Мне снова становится дурно. Ярек склоняет голову, словно прислушиваясь к людям, выражение его лица колеблется от скорби к ярости, пока он и сам не уставляется на корзину, прислоненную к Вратам Эдема; желваки на его щеках натягиваются.

Леденящий страх лижет мой позвоночник. Они не посмеют. Клянусь Стеною… что происходит?

Ярек постукивает по подбородку — ужасное, притворное подобие задумчивости, — обращаясь к толпе:

— Вы считаете, что ради безопасности целого Джонас должен выступить в качестве досрочного Сбора Урожая в этом месяце? — Его голос разносится по самым дальним углам площади. — Что ж, это разумное предложение. — Он размышляет еще немного: — Более чем разумное, на самом деле. Честь, которую убийца едва ли заслуживает.

Каждая клетка моего тела кричит. Я озираюсь по сторонам в дикой надежде. Эти люди знают и любят Джонаса. Он один из главных весельчаков деревни, парень с неизменно добрым нравом, и он Аптекарь. Само собой, он побежал бы на помощь раненому. Но, к моему ужасу, вместо того чтобы высказаться, жители Долины начинают поворачиваться спиной. Один за другим они отворачиваются и опускаются на колени — все до единого, кроме членов Дома Жрецов. Только они остаются стоять, приковав взгляды к Яреку.

Мои кости превращаются в воду. Когда все остальные отводят глаза — даже тетя Флоренс и дядя Ричард стоят к нам спиной, их шеи побелели от шока, — Ярек коротко кивает:

— Община высказалась. — Он поворачивается к моему брату: — Твой народ решил оказать тебе милость, вопреки твоим деяниям. — Он машет рукой в сторону своего сына: — Прими командование корзиной Сбора.

Какая бы жажда борьбы ни вспыхнула на миг в Гриффоне, она испарилась. Он движется деревянно, поворачиваясь к Стене, словно марионетка на ниточках. Ярек шагает к сцене, к тому самому месту, где я должна была обмениваться клятвами с Гриффоном в эту самую секунду. Он поднимается на нее. Возвышаясь над всеми нами, он делает знак одному Стражу вести Джонаса к корзине, а другому — притащить меня к нему.

Мой милый брат бредет навстречу своей судьбе, расправив плечи и подняв подбородок, — ягненок, вырядившийся львом. Что-то подступает к моему горлу, скребется, пытаясь вырваться наружу. Я открываю рот, но не издаю ни звука.

— Да защитит нас Стена, — провозглашает Ярек, сияя, глядя на меня сверху вниз. В его глазах есть что-то хищное. — Знаешь, ты так похожа на свою мать, — произносит он, словно мы с ним наедине, а не стоим перед всей деревней, когда моя мама только что убита, а мой брат вот-вот вознесется к Небесам. — Я так благодарен, что тебя отобрали для моего Дома.

Мой близнец. Мой брат. Обладатель вихрастой улыбки и волос, похожих на утиный пух; настолько дружелюбный, что его выбирали принцем Майского Дня в каждом учебном году, начиная с детского сада, и ни один мальчишка не мог заставить себя завидовать ему. Мой лучший друг — единственный друг, если честно, — и самый добрый человек из всех, кого я знаю.

Его отправляют на Сбор Урожая.

Все эти тревоги, все следование правилам. Этого оказалось мало.

— Нет! — хриплю я. Кошмар происходящего скребет мои вены, окрашивая все вокруг в багрово-сырые тона. — Джонас — мой брат, — говорю я Яреку, стоящему на сцене. Мой голос срывается, но звучит отчетливо. — Мы Аптекари.

Ярек знает это, конечно же, знает, но я не могу замолчать, хотя мой мозг плавится от ужаса.

— Нас нельзя выбирать для Сбора Урожая. Моя… — я собираюсь сказать «моя мать» и давись этим словом. — Простите, но все Аптекари освобождены от Сбора. Какой бы честью это ни было, необходимость лечения новой потенциальной вспышки требует нашего исключения из списков. Вы ведь можете найти другой способ наказать Джонаса, верно? — Я знаю, что мой близнец не убивал нашу мать, но я скажу что угодно, лишь бы удержать его ноги на земле, даже если это означает призвать те самые позорные столбы для порки, от которых я совсем недавно жаждала его уберечь. Как только все успокоятся, мы выясним, что произошло на самом деле.

Ярек наклоняет голову и вытягивает губы, являя собой саму картину сострадания: