«Прости меня за то, что я позволила им забрать тебя».

Одно-единственное холодное утешение пробивается сквозь мое горе: мой собственный проступок не мог обречь Джонаса. Если бы Совет знал, что я тайно ношу лекарства старикам, мое имя назвали бы рядом с его именем. Деревня действительно верит, что он убил нашу мать.

Верхний этаж дома Цзы устроен так же, как мой прежний дом, но он меньше. Если в Аптекарском коттедже четыре спальни, то в доме Цзы их всего две: одна слева, другая справа. Мизия открывает дверь слева от нас.

— Это была комната Гриффона. Теперь она твоя. Твоя и его.

Я переступаю порог. Спальня обставлена просто. Матрас, достаточно широкий для двоих, но всего одна подушка. Постель аккуратно заправлена, что приносит мне крошечное утешение. По крайней мере, мы с Гриффоном оба любим порядок. Прикроватная тумбочка. Комод. Платяной шкаф. Письменный стол.

Я чувствую, как подступают слезы.

Мизия не сдвинулась с дверного проема. Ее лицо ясно дает понять, что ей нужно платье. Что ж, отлично. Я буду счастлива никогда больше не видеть это багровое чудовище. Оно напоминает мне о том, что я потеряла. Я стаскиваю его и протягиваю ей, надеясь, что успела вытащить крошечного деревянного кролика достаточно быстро, чтобы она не заметила. Моя сорочка сшита из тонкого, натурального льна. Меня начинает бить крупная дрожь; игрушечный кролик зажат в моей ладони.

Я чувствую, как Мизия оценивающе разглядывает меня, но отказываюсь шевелиться, пока она не уйдет. Я не доставлю ей такого удовольствия. Пусть глазеет. Слеза катится по моей щеке и горячей каплей падает на ногу. За ней быстро следует другая, а затем еще одна.

Наконец, Мизия уходит, закрывая за собой дверь.

Я бросаюсь к кровати и ныряю под одеяло. Этой ночью мне не уснуть.

Глава 4

Вопреки моим ожиданиям, сон все же подкрадывается, накатывая на тело, словно отравленный туман. Когда тихий щелчок возвращает меня в мир бодрствования, требуется мучительное мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Я моргаю, превращая сплошную черноту в силуэты, а затем, по мере того как глаза привыкают, — в детали.

Гриффон стоит в дальнем конце комнаты лицом к своему платяному шкафу. Он стягивает рубашку через голову, дернув за задний ворот. Я в его доме, в его спальне, в его постели. Сердце с такой силой ударяет в грудь, что я судорожно вздыхаю.

Гриффон поворачивается. Я крепко зажмуриваюсь, притворяясь спящей. Он оставит меня в покое, если подумает, что я отключилась. Ведь так? Голова идет кругом, мысли закручиваются в тошнотворный вихрь, пока я пытаюсь восстановить в памяти тот извилистый, безумный путь, что привел нас сюда.

Когда мы были детьми, Гриффон был моим единственным другом вне семьи. Следование правилам было обязательным для каждого ребенка в Долине, но после смерти моего отца это стало всей моей сутью — до такой степени, что никто другой меня просто не выносил. К тому времени, как мы пошли в третий класс, все знали: если учитель начинал задавать вопрос, моя рука взлетала вверх прежде, чем фраза слетала с его губ. Если нас просили отказаться от десерта на неделю, потому что на всех не хватало яблок, я обходилась без него две. Когда Сальватора из Дома Сапожников на спор украла чашу с алтаря часовни и Соджорнер сказала, что наш долг — выдать вора, именно я пошла и донесла.

Я морщусь от стыда. Я не виню их за нелюбовь ко мне, но мама учила меня, что соблюдение правил необходимо для безопасности моей семьи. Я должна была быть в этом лучшей.

Седовласая Марина — дочь Хранителя Записей и сестра Саймона — возглавляла школьных задир, ополчившихся против меня. Гриффон был единственным одноклассником, кто пошел против нее. Он был прирожденным лидером.

А главное, он был моим первым пациентом.

Он часто приходил в школу весь в порезах и синяках после тренировок. Потребовалось время и мягкая настойчивость, чтобы завоевать его доверие настолько, чтобы он позволил мне обрабатывать его раны. В отличие от других Стражей, Гриффон ни разу не переступил порог Аптекарского Дома, так что тихая обязанность врачевать его увечья легла исключительно на меня. Я стала с нетерпением ждать моментов, когда он находил меня прямо перед началом уроков — с улыбкой на лице, даже если свежее растяжение требовало наложения повязки на запястье. Каким же восторгом было для меня иметь кого-то, на ком можно практиковаться!

Все изменилось в день церемонии помолвки нашего потока. К тому времени мне было тринадцать, Гриффону — четырнадцать, и благодаря всем тем неспешным беседам, что мы вели, пока я втирала мазь в его очередную ссадину или прикладывала мох к синяку, я влюбилась в него по уши — размером с добрый амбар.