Секундами позже дверь спальни распахивается настежь. Я вздрагиваю, все еще вцепившись в одеяло.

— Твои вещи принесут завтра, — бросает Гриффон. — На эту ночь надень вот это. Извини, ничего чище предложить не могу.

Он швыряет мне свою рубашку, после чего направляется к шкафу, чтобы достать то, что выглядит как запасные постельные принадлежности. Пока он стоит ко мне спиной, я торопливо, под защитой одеяла, натягиваю рубашку. Она пахнет ночной прохладой, сосновой хвоей, пахнет Гриффоном.

— Не стоит больше делать мне одолжений, — бормочу я, продевая руки в рукава.

Он замирает, но не роняет ни слова, расстилая одеяло и укладывая подушку прямо на пол.

Глава 5

Джонас.

Я моргаю, прогоняя из глаз сонный песок.

Мне снилось, будто мы с ним играем в поле, плетем венки из одуванчиков и ловим лягушек в то самое время, когда должны были собирать цветки ромашки для бабушки. Он над чем-то смеялся, смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы. Но затем смех сменился сковавшим его ужасом, от которого перехватило дыхание: появился Ярек, перекинул его через плечо и зашагал к Вратам Эдема.

Я проснулась как раз в тот момент, когда моего брата швырнули в корзину Сбора Урожая.

Я лежу в постели Гриффона, и память, точно тупой клинок, кромсает мой разум — вчерашний кошмар накатывает волна за волной. Джонас, стоящий над телом матери со сжимаемым в руке чистым ножом. Томрис, удерживающая меня. Странное выражение лица Августуса Водопроводчика. Видел ли он, кто убил мою маму? Или сделал это сам?

Джонас, должно быть, не знал, кто убийца, иначе он обязательно бы сказал. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Наказан за попытку спасти собственную мать, за то, чему учился всю свою жизнь.

Кровь стынет в жилах, когда в памяти всплывают последние слова Джонаса.

«Я не убивал ее. Ты найдешь правду в коттедже Хранителя Записей. Ступай в хранилище».

Что он там увидел? Как это связано со смертью нашей матери? И неужели я всерьез подумываю о том, чтобы прокрасться в хранилище Хранителя Записей и выяснить, кто истинный убийца? С болезненным уколом смирения я понимаю: да, подумываю. Без этой последней ниточки, связывающей меня с Джонасом, я просто утону в приливе собственного горя. К тому же, моя мать заслуживает справедливости.

Я осторожно заглядываю за край кровати, стараясь не издавать ни звука. К счастью, Гриффона уже нет, его одеяло аккуратно сложено и убрано под подушку. Мне не нравится то, что я не слышала, как он ушел.

Я сползаю с постели, чувствуя, как рубашка Гриффона ласкает мою кожу. Было время — не так уж давно, — когда в его одежде я ощущала бы себя близкой к нему так, как позволяла себе лишь мечтать. Теперь же эта ткань — лишь напоминание обо всем, что я потеряла со вчерашнего дня.

Я внутренне собираюсь перед лицом наступившего дня и на цыпочках выхожу в коридор, а затем спускаюсь по лестнице (с гораздо меньшим изяществом, чем мой суженый, судя по тому, как громко скрипят подо мной половицы).

— Посмотрите-ка, кто наконец-то решил к нам присоединиться, — произносит Мизия, устроившись у печи. Всякое подобие улыбки, намек на то, что мы с ней в одной лодке, испарились. Что бы ни наговорил ей Гриффон прошлой ночью, она явно все еще расстроена. Она оценивающе оглядывает надетую на меня нижнюю рубашку сына, вскидывая брови: — По крайней мере, ты сразу взялась за дело.

Кожа на голове натягивается. «Какая мерзость», — думаю я. Моя мать никогда бы не сказала подобного Гриффону. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, каково это — расти с Мизией и Яреком в качестве родителей. Однако я не поправляю ее. Мне нужно ее доверие, если я хочу пробраться в то хранилище и найти убийцу мамы.

— Не знала, что у Аптекарей принято столь ленивое утро, — продолжает Мизия. — Завтрак закончился. Чтобы поесть, тебе придется дождаться ужина. — Она указывает на гору грязной посуды на столе и покрытую коркой кастрюлю из-под каши на печи. — Но прибраться ты можешь уже сейчас.

— Простите, — произношу я на автомате, хотя ее слова жалят. Аптекарский Дом работает круглые сутки, каждый день, а это значит, что мы воруем минуты для отдыха при любой возможности. И только глубокая скорбь виной тому, что я проспала дольше восхода солнца.

Мое извинение заставляет ее немного смягчиться.