Я натягиваю прядь волос на фиолетовое родимое пятно размером со сливу над правым глазом и торопливо иду вперед, стараясь сосредоточиться на всех тех причинах, по которым я должна быть благодарна. Я гражданка долины Ноя. Одна из немногих привилегированных. Когда мир снаружи начал рушиться, наши Основатели собрали лучших и умнейших и построили этот рай. Они дали нам известняковые пещеры, источники пресной воды и густые леса. Посадили сельскохозяйственные культуры, построили инсектарии и пасеки, заселили ручьи форелью и диким рисом. Они наполнили наши амбары скотом и обеспечили своих потомков учебниками, лекарствами и инструментами.

Они также соорудили корзину для Сбора Урожая, которая скользит по нашей Стене у Врат Эдема, и еще несколько поддерживающих жизнь механизмов: водяное колесо для водопровода, светильники на солнечных батареях, геотермальное отопление, ледник для хранения мяса. Наши мудрые предки создали Дома, которые понадобятся нам для поддержания нашего рая, от Инженеров и Плотников до моего собственного — по крайней мере, на ближайшие несколько минут — Аптекарского Дома.

Чтобы чтить наших Основателей, мы живем по их уставу: обязательное посещение церемоний, часовни и школы; гуманные законы о труде; устроенные по сговору помолвки и распределение по Домам; и раз в месяц мы проводим Сбор Урожая с одного, чтобы сохранить ресурсы для многих.

Мне так безмерно повезло внести свой вклад.

Именно об этом я напоминаю себе, шагая через площадь к Гриффону, который ждет перед сценой, хотя расстояние кажется бесконечным. Когда я дохожу до середины пути, «Баллада о женихе» сменяется «Шествием к Стене» — громоподобным и требовательным.

«Кончай с этим», — подгоняет оно меня, барабаны грохочут в такт моему сердцу.

В том, как я спешу вперед, нет никакого изящества, но есть скорость. Я разглаживаю платье и нащупываю в кармане что-то твердое, похожее на желудь. Вздрогнув, я запускаю туда руку, наполовину ожидая обнаружить, что флакон с экстрактом наперстянки каким-то образом все еще внутри. Вместо этого я сталкиваюсь взглядом с бусинками-глазами крошечного деревянного кролика. Это точная копия Счастливчика Банни, персонажа из нашей любимой сказки на ночь. Счастливчик Банни всегда выбирался из самых жутких передряг, несмотря ни на что.

Джонас, должно быть, подсунул его мне во время прогулки сюда.

И вот так, в один миг, ко мне возвращается мужество.

Я прячу игрушку обратно в карман, ощущая такое тепло, что мне стоит огромных усилий не броситься на поиски брата и не сжать его в объятиях прямо на глазах у толпы. Из него вышел бы прекрасный игрушечник, если бы в Долине существовала такая профессия. Мои глаза округляются, когда я понимаю, что только что допустила еретическую мысль, и на этот раз прямо в отношении Джонаса!

Я сегодня сама не своя.

Музыка все еще гремит, когда тетя Флоренс и дядя Ричард появляются в конце дорожки невесты, чтобы встать рядом с Гриффоном. Тетя Флоренс смахивает слезы радости, а грудь моего дяди настолько раздувается от гордости, что я боюсь, как бы у него не отлетели пуговицы из оленей кости на его бордовом жилете. Мысль о том, что я больше не буду работать бок о бок с ними, ранит как физическая боль, но в знак уважения к их очевидной любви ко мне я решаю перестать чувствовать себя неуклюжей дурищей в платье и выпрямляюсь во весь рост.

«Ты настоящая невеста Долины», — говорю я себе. «Веди себя соответственно».

Я расправляю плечи и удлиняю шаг, умудряясь удерживать взгляд непоколебимым, хотя мне отчаянно хочется хоть краем глаза заметить Джонаса. Он должен стоять рядом с моими тетей и дядей. Если подумать, а где мама? Она бы не пропустила такое, какие бы обязанности ее ни призывали. Она бы хотела убедиться, что я сделала все безупречно. Они вдвоем, должно быть, пробираются сквозь толпу, как того требовал Совет, высматривая признаки Мора. Мы не видели симптомов уже несколько недель — с тех пор как Аптекари оцепляли зону вспышки, — но пока мы не знаем причину болезни, мы не можем терять бдительность.

У деревенских жителей, глазеющих на меня, глаза кажутся ясными, нет никаких следов синевато-серой бледности, характерной для этой болезни, хотя я замечаю девушку из Дома Утилизации Отходов с кружевной сыпью возле левого уха, и неужели это утолщения, похожие на «барабанные палочки», я вижу на пальцах Фермера-Инсектолога? Мне придется осмотреть их обоих позже.

«Нет», — напоминаю я себе, «я скажу Джонасу, чтобы он на них взглянул». От этого исправления внутри все немеет, и все же мои ноги продолжают шагать. Барабаны так шумят. Неужели они всегда были такими оглушительными? Точно гвоздь вбивают в мой череп. Внезапно три удара, более громких, чем остальные, заставляют меня вздрогнуть.

БУМ БУМ БУМ

Затем, к моему огромному облегчению, музыка прекращается.