О, нет. Ничто и никогда не расстраивает моего брата-близнеца. Если уж он встревожен сейчас, это может означать лишь одно: все мои страхи по поводу сегодняшнего дня реальны. Страх с такой силой скручивает желудок, что мне приходится опереться о стену ближайшего коттеджа, чтобы не упасть. Я прижимаюсь лбом к прохладной штукатурке, пока вокруг меня разливаются ароматы лаванды и пчелиного воска. Свежие свечи? Я замечаю аккуратный ряд конусообразных свечей, остывающих на подоконнике Свечника. Каждая из них в точности равна соседней, кроме одной, которая на четверть дюйма выше остальных. Руки так и чешутся укоротить её. Сир, должно быть, отвлёкся, возможно, из-за другого жителя, постучавшего в его дверь.

«Наверное, просили благословенные свечи», — думаю я. В эти дни каждому хочется дополнительной защиты. Желудок снова выворачивает наизнанку.

— Постарайся сдержать рвоту, — советует Джонас.

У нас с ним одинаковые волнистые каштановые волосы. Копии маминой светло-бежевой кожи. Два слепка широкого отцовского носа, хотя ни один из нас не унаследовал его гетерохромию — глаза разного цвета. Но брат носит наши общие черты с непринужденным шармом. Он обожает разговаривать, смеяться, любит людей. Джонас — это сосуд с солнечным светом, тогда как я больше похожа на… хорошо сделанную припарку. Я не завидую его беззаботности. Напротив, я благодарна за неё, рада, что он не вырос хроническим паникером, как я.

Но ведь Джонас и не видел того, что видела я двенадцать лет назад.

— Дельный совет, — говорю я, выпрямляясь. Звук декоративных колокольчиков в моих волосах напоминает мне писк комара. — Премного благодарна.

Мое красное платье стягивает тело. Я дергаю за воротник и делаю настолько глубокий вдох, насколько позволяет шнуровка. Заставив мысли утихомириться, я выдыхаю и поднимаю глаза. Повсюду вокруг нас высится сплошная белая Стена, словно подпирая усыпанное облаками небо. Я пытаюсь почерпнуть в ней силы, как учила меня бабушка, но в итоге снова щипаю кожу между большим и указательным пальцами. Это дурная привычка, которая раздражает маму круглые сутки. Она говорит, что из-за этого я выгляжу так, словно не понимаю, что делаю.

— Ее здесь нет, — произносит Джонас, читая мои мысли.

— Верно.

Весь мой Дом должен был идти рядом со мной, все мы должны были чинно шествовать мимо чисто подметенных крылец долины Ноя, проплывать под клубами дыма из дымоходов и золотой осенней листвой, пересекая мощеные булыжником улицы. Но по просьбе Совета Старейшин остальные Аптекари собрались на деревенской площади пораньше. Мама находится там с самого обеда, вместе с нашими тетей и дядей, высматривая признаки Мора. Из-за этого бабушка осталась одна в коттедже, пропуская сегодняшние торжества по единственной дозволенной причине — она умирает. Скорбь расцветает в моей груди.

Я опускаю руку в карман, касаясь крошечного аптечного пузырька, чтобы отвлечься. На самом деле даже хорошо, что остальных нет рядом. Было бы непросто оставить флакон у коттеджа Хораса так, чтобы хоть кто-то из них не заметил.

— Готова двигаться дальше? — спрашивает Джонас, стукнув ладонью по стене дома Свечника и вырывая меня из задумчивости. Ему полагалось бы быть в центре деревни с другими Аптекарями, но он ускользнул, чтобы мне не пришлось идти этот путь в одиночку. Поскольку их раннее присутствие технически было лишь просьбой, это не считается нарушением правила. По крайней мере, именно так на это смотрит Джонас.

— Ни капли, — отвечаю я.

— Вот и отлично! — вскрикивает он и тянет меня за собой.

Я смеюсь и едва не спотыкаюсь о подол своего багряного платья. Обычно я твердо стою на ногах, но мне еще никогда не приходилось носить платья. С этой вычурной прической и в расшитых бисером туфлях, шлепающих по булыжникам, я чувствую себя размалеванной козой. Я тоскую по своим простым аптекарским льняным одеждам, по запаху растертых трав, по размеренному, предсказуемому ритму стука пестика о ступку.

Обычно мое утро начинается с колокола. Три удара. Снаружи деревня оживает, наполняясь гулом. Молотки Сапожников и Бондарей поют свои песни, пока Пекари достают буханки из глиняных печей (когда нам везет иметь свежий хлеб). Фермеры ведут лошадей в поля, Ткачи натягивают свои станки — и все это благодаря благословенной Стене, что окружает нашу общину. На протяжении пяти поколений она оберегала нас, и все это время мы жили в гармонии, потому что жизнь в долине Ноя работает как часы.

Обычно.

Сегодня шестеренки заклинило.

«По крайней мере, у меня есть еще несколько минут наедине с Джонасом», — думаю я, пока он ведет меня к центру деревни. Из всего, что я потеряю сегодня, больше всего меня печалит то, что я больше не буду жить под одной крышей со своим братом.

— Все в порядке? — спрашиваю я его. — Я имею в виду, помимо того, что сейчас произойдет на площади. Ты сам не свой был в коттедже только что.

Его лицо мгновенно замыкается, возвращается то самое выражение неловкости.

— Все нормально, — бросает он.