Не замедляя шага, я тянусь к его руке. Я знаю, что утро он провел со своим другом. Возможно, в этом все дело.

— Вы поссорились с Саймоном?

— Нет, мы отлично поладили, — его лицо болезненно кривится. — Я увидел то, чего лучше бы не видел, вот и все. — Он косится на меня. — В их хранилище.

Моя рука взлетает к горлу. И это как раз тогда, когда мне казалось, будто я перебрала в голове все мыслимые поводы для беспокойства. Аптекарь в подвале Хранителя Записей — это тягчайшее нарушение. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не услышал, но, конечно, все они ждут меня в центре деревни.

— Скажи, что ты просто дразнишь меня, и ты на самом деле не заходил в хранилище, — умоляю я.

Что-то мучительное промелькивает в его глазах.

— Черт, Роуз, — говорит он. — Тогда это казалось веселой затеей.

Я уже слышу, как впереди настраивают инструменты музыканты. Мне нужно выяснить масштабы его провинности сию секунду [прим. пер.: в оригинале lickety-split — одна из примет стилизованного архаично-провинциального говора Долины], если я хочу защитить его от последствий.

— Сегодня мне позволено просить о чем угодно, — говорю я, сжимая флакон с лекарством в кармане. — Твоим подарком мне станет рассказ о том, что ты видел. И то, что там было, просто обязано стоить нарушения закона.

Он почти незаметно для себя пожимает плечами.

— Правила, которые никогда не прогибаются, подходят для настоек, Роуз, а не для людей.

— Джонас! — мое давление подскакивает, обжигая щеки румянцем.

Я знаю, что выгляжу лицемеркой, отчитывая его за это, но я не вынесу, если моего близнеца поймают и запорят плетьми. Раньше у нас в Долине никого не пороли, но ведь раньше у нас не было ни Мора, ни нападений животных. Эти недавние трагедии лишили нас пахотных земель — драгоценного ресурса, учитывая наши ограниченные угодья. С этой потерей пришли и новые меры: рационирование еды, более частые Сборы Урожая, позорные столбы для порки и отказ в медицинской помощи гражданам от семидесяти лет и старше.

Именно из-за этого последнего правила я и проношу флакон контрабандой.

Джонас качает головой, когда мы сворачиваем на улицу Хораса — самый короткий путь к площади.

— Забудь, что я что-то сказал, — произносит он. — Мне следовало держать язык за зубами, особенно в такой день.

— Теперь уже поздно, — твердо отрезаю я. — Что ты видел?

Он кривится:

— Если на свете есть существо более упрямое, чем ты, надеюсь никогда его не встретить. — Он на мгновение косится на меня, затем стонет: — Ладно, Роузи. Как я и сказал, это было в хранилище Хранителя Записей. — Его брови тревожно сдвигаются. — Знаю, мне не следовало туда спускаться, но мне до смерти хотелось. Я сказал Саймону, что хочу заглянуть внутрь и что это меньшее, что он может сделать для меня сегодня. Ну, знаешь, потому что я твой брат. — Он дарит мне печальную улыбку. — И я буду скучать по тебе.

— Я тоже, Дикий Кролик. — Я уже много лет не называла его этим детским прозвищем, но если не сегодня, то когда?

— Саймон, в конце концов, уступил, — продолжает он.

В поле зрения появляется коттедж Учителя — дом Хораса.

Голос Джонаса становится болезненным, но он ни разу не замедляет шаг.

— Но лучше бы я послушал его и никогда туда не заходил…

Мой пульс учащается.

— Ближе к делу, Джонас.

Он снова нервно оглядывается по сторонам, несмотря на то, что абсолютно все жители деревни, кроме бабушки, ждут нас на площади. Я позволяю себе отстать от него на полшага. В кармане я крепко сжимаю флакон.

— Это касалось нашего народа, — говорит он и делает глубокий вдох. — ТЕХ ИЗ НАС, КТО НАХОДИТСЯ ВНУТРИ СТЕНЫ.

Я вытягиваю руку, делая шаг, и точным щелчком отправляю маленькое чудо в щель на подоконнике моего бывшего Учителя. Экстракт наперстянки — настойка, полученная из дигиталиса — для слабеющего сердца старого Хораса. Облегчение от незаметно выполненной работы затапливает меня. Но оно длится ровно до тех пор, пока я не слышу следующие слова брата.

— Мы вовсе не те, кем ты нас считаешь, Роуз.

Я хватаю его за руку, отчаянно желая услышать остальное, но, конечно же, он тянул до самого последнего момента. Мы вышли на площадь. Струнные инструменты взрываются звуками при первом же взгляде толпы на меня, барабаны подхватывают ритм. Я борюсь за возможность вздохнуть под внезапной, сокрушительной тяжестью, опустившейся на мою грудь, когда сотни нетерпеливых, почти голодных лиц поворачиваются в нашу сторону. Их одежда пылает, словно огонь, на фоне изумрудной стены, известной как Врата Эдема — участка непреодолимой Стены, служащего фоном для всех наших церемоний.