Именно тогда был введен комендантский час и установлены позорные столбы для порки. Я задаюсь вопросом, почему эти ограничения не были введены еще во время первого нападения зверя, вероятно, тогда бы их никто не принял, как вдруг Мизия обрушивается на меня с упреком.

— Должно быть, приятно жить в такой теплице. — Ее слова сочатся сарказмом.

— Простите, — повторяю я снова.

Я не знаю, почему продолжаю извиняться, но это, кажется, успокаивает ее. Глубокая складка между ее бровей разглаживается. Она заканчивает затягивать портупею и опускает меч в прикрепленные ножны. С ее поджарой мускулистой фигурой, короткой стрижкой и клеймом из трех линий на щеке она являет собой само воплощение свирепости.

— Не нужно извиняться. Ты не видела этих бестий только потому, что мы выполняем свою работу, — произносит она. — Молись, чтобы мы и дальше с ней справлялись.

Мне кажется, она уже собирается уходить, но тут она косится на меня, и в ее глазах вспыхивает та же злоба, которую я видела вчера у Ярека.

— Кстати, — говорит она, — я ошиблась вчера вечером, когда сказала Гриффону, что твое платье мокрое и потому ты не можешь лечь в нем в постель. Прости, — произносит она, передразнивая мою череду извинений.

Она легким движением вставляет по зловещему на вид лезвию в наручи на каждом запястье и делает шаг за порог, растворяясь в пасмурном дне.

Глава 7

Я нахожу свое свадебное платье скомканным под кучей грязных тряпок в пристройке для стирки. Мне приходит в голову, что хотя Мизия Цзы, возможно, и вдвое старше меня, по характеру она сущий ребенок. Опасный, прекрасно вооруженный, но тем не менее незрелый ребенок.

Я хватаю платье и встряхиваю его, но все без толку. Оно разит сыростью и плесенью. Я добавляю это новое зерно гневного раздражения к уже растущей внутри меня лавине, после чего натягиваю измятый наряд. Когда я выхожу на деревенские булыжные мостовые, я глубоко вдыхаю дымный воздух, замечая в нем резкую, зеленую нотку. Должно быть, Лесники жгут недавно расчищенный подлесок.

Мое красное платье горит ярким маяком в этом туманном, свинцовом дне. К счастью, те, кто работает на воздухе, уже заняты делом: Фермеры завершают осеннюю жатву, Стражи патрулируют окрестности, Плотники укрепляют ветшающие постройки Долины.

Я спешу к своему старому дому; мой план — переодеться как можно быстрее, а затем наведаться к Хранителю Записей. Мои туфли на жесткой подошве гулко стучат по камням, в точности как вчера. Через окно я замечаю дочь Пекаря, которая стоит по локоть в муке. Прежде чем мой сознательный разум успевает подавить привычку, я ловлю себя на мысли, что надо бы купить домой пирог со смородиной для Джонаса, и стрела горя пронзает мое сердце.

Лишь несколько человек встречаются мне на узкой каменной тропе, петляющей через нашу деревню с соломенными крышами, и все они поспешно отводят глаза. Не думаю, что дело в платье или в запахе плесени.

Они знают, что я сестра Джонаса.

Мне больно от того, как они избегают моего взгляда, но тут я вспоминаю, что поступала точно так же с теми, кто терял близких на Сборах Урожая до меня. Мое собственное страдание на миг вытесняется жгучим стыдом, разливающимся в животе. Отныне я буду лучше. А пока все, что я могу, — это опустить голову и спешить к Аптекарскому Дому.

…Перед которым я застываю, неподвижная, словно дуб, у двери, которая еще вчера была моей. Войти просто так или постучать, как поступил бы обычный односельчанин? Я стояла бы там до тех пор, пока действительно не пустила бы корни, если бы не уловила доносящиеся изнутри звуки перепалки. Я узнаю голос бабушки — более сильный, чем в последнее время, — но сердитый мужской голос мне незнаком.

Я рывком распахиваю дверь, готовая защищать бабушку.

И обнаруживаю Августуса, главу Дома Водопроводчиков, стоящего над ней. На его лице застыла та же непроницаемая маска, что и вчера над телом моей матери, и от страха земля уходит у меня из-под ног. Неужели он убивает нас поодиночке, одного за другим?

— Оставьте ее в покое! — кричу я, бросаясь на него.

Он легко уклоняется в сторону. Его борода пронизана сединой, лицо огрубело от ветров, но руки и грудь бугрятся узловатыми мускулами от вечного таскания тяжестей, долбежки и кручения труб — специфики его ремесла.

— Поосторожнее, девчонка, — произносит он голосом, шершавым, как скала.

— Сам поосторожнее! — огрызаюсь я, сжимая кулаки. Я понятия не имею, как драться, и не думаю о последствиях, с которыми столкнусь, если сделаю это, но я готова выяснить все на собственной шкуре прежде, чем позволю кому-то обидеть мою бабушку.

Августус фыркает.

Но отвечает мне бабушка:

— Это недоразумение, Рози, — говорит она своим слабым, скрипучим голосом. Она сидит в своем любимом кресле-качалке перед потрескивающим камином. Ее седые волосы заплетены в косу и перекинуты через плечо, а на коленях лежат пряжа цвета золы и старые вязальные спицы. — Со мной все в порядке.