И тут я замечаю деталь, которую моя вчерашняя свадебная лихорадка, должно быть, скрыла от меня: едва различимую цепочку черных крупинок, рассыпанных по третьей полке слева. Я делаю шаг вперед, провожу пальцем по налету и подношу к носу, чтобы понюхать. Древесный уголь. След ведет за ряд бутылочек с настойками. Странно. Мама — единственный человек, который регулярно пользовался этим помещением, — была фанатично педантична во всем, что касалось перекрестного загрязнения. Я завожу руку за бутылочки и нащупываю… книгу?

Дыхание перехватывает, когда я извлекаю на свет мамин дневник, спрятанный далеко от своего привычного места на верстаке. Удивительно, что она оставила его так близко к теплице. Она вечно отчитывала нас с Джонасом, напоминая, как губительна влажность для бумаги. Мои пальцы скользят по обложке, очерчивая потертости и царапины, прежде чем я вспоминаю, что у меня нет времени на сентиментальность. Я пролистываю страницы, пробегая глазами по ее четкому, аккуратному почерку в поисках любого объяснения, почему эту книгу решили спрятать.

Большинство записей в точности такие, какими я их помню: подробные заметки о методах приготовления, дозировках, противопоказаниях. Но ошибка на странице, посвященной красавке, заставляет меня застыть. Мама указала, что в малых дозах она безопасна для детей. Несусветная чушь. Несколькими страницами далее обнаруживается заметка о наперстянке — том самом растении, которое я превращаю в экстракт дигиталиса для лечения слабого сердца Хораса, — и там черным по белому написано предупреждение: «Ни в коем случае не применять для лечения сердечных больных».

Намеренные искажения.

Мать никогда не совершала подобных ошибок. Мой ум обостряется, принимаясь за анатомический анализ. Что она замышляла? Дезинформацию? Если так, то в этой лжи должна быть система, определенный ритм ее распределения. Но сейчас мне в этом не разобраться. Я и так нахожусь вне дома Цзы на птичьих правах и на исходе отпущенного времени. Я прячу дневник в чемодан, стараясь заглушить укол вины. В конце концов, это не воровство, если вещь принадлежала моей матери, да и никто другой в этом Доме не смыслит в растениях и снадобьях достаточно, чтобы им воспользоваться.

«Я верну его», — обещаю я себе. Как только обелю имя Джонаса и найду убийцу мамы.

Я бросаю последний взгляд на комнату, проверяя, все ли осталось в точности так, как было до моего прихода. Я уже собираюсь выскользнуть через заднюю дверь, когда по ту ее сторону раздается тихий скрип.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь.

Кто-то шаркает там, снаружи, и это точно не мои тетя с дядей. Они все еще в главной комнате с бабушкой. А обычный житель деревни вошел бы через клинику. В панике я ищу укрытие внутри теплицы, где блеклый дневной свет бьет сквозь окна, тянущиеся вдоль стен от пола до потолка. В самый последний момент я ныряю под стол, заставленный горшками с тысячелистником и золотарником, сжавшись в комок, пока дверь в лабораторию медленно открывается.

Отсюда мне не видно незваного гостя, но каждая клеточка моего тела превратилась в слух. Я различаю осторожный, шаркающий шаг, тихий стук сдвигаемых горшков и характерный шорох перелистываемых страниц на другом конце комнаты.

Кто бы это ни был, они что-то ищут.

Глава 11

Я медленно выдыхаю.

Я не знаю, что происходит, но если этот человек действительно обыскивает лабораторию, я не могу сидеть здесь и ждать, пока меня обнаружат.

Тихими, размеренными движениями я приподнимаю чемодан и ползу к одному из раздвижных приземных окон, которые опоясывают теплицу. Медленно приоткрываю створку, морщась от едва слышного скрипа стекла. Выталкиваю чемодан наружу, пролезаю сама и с облегчением вдыхаю прохладный воздух — погони нет.

Задвинув окно так бесшумно, как только возможно, я прокрадываюсь прочь и спешу к коттеджу Хранителя Записей. Дверь открывает Марина и, едва завидев меня, тут же заключает в объятия. Такая нежность с ее стороны пугает. Раньше она обращала на меня внимание только ради того, чтобы поиздеваться.

— Как ты? — спрашивает она, отпуская меня и оглядывая с ног до головы. Ее голубые глаза, поразительно яркие на фоне бледно-кремовой кожи, буквально впиваются в меня. — Знаешь, я ведь была последней, кто разговаривал с твоей матерью. Я уже всем уши прожужжала, как ужасно себя чувствую! Но мне показалось, что мальчик из Дома Кожевников выглядел нездоровым, и я была так уверена, что это Векс. Я пошла сообщить Генриетте и Джонасу, как того требует инструкция, а дальше ты сама знаешь.

Что ж. Пожалуй, это снимает вопрос о том, убивала ли она мою мать или знала ли убийцу лично.

— Дядя Ричард говорит, что это был не Векс.

Она пренебрежительно пожимает плечами:

— Оказалось, у ребенка просто аллергия.