Сперва мне показалось, будто я смотрю на груду окровавленной одежды — настолько изуродованным было тело папы. Мама ахнула и тут же зажала рот руками. Это был единственный раз, когда я видела, как она застыла в оцепенении перед лицом кризиса — ни до, ни после такого не бывало. Я рванулась вперед, сознание отделилось от души, позволяя мне лечить его. Я твердила себе, что смотрю не на человека, который учил меня танцевать, поставив мои маленькие ножки на свои ступни, и который каждое утро завязывал мне два низких пучка перед школой. Который говорил мне, что я стану лучшим Аптекарем, какого только видела деревня, потому что замечаю детали, упускаемые остальными.

Он был всего лишь пациентом, нуждающимся в моей помощи.

И все же, приблизившись к нему, я задрожала.

К тому, что от него осталось.

Его лицо было так истерзано, что я бы не узнала его, если бы не деревянный кулон в виде черепахи — подарок Джонаса, который отец никогда не снимал. Рубашка на груди была разорвана в нескольких местах, внутренности вывалились на землю. Запах нечистот и свернувшейся крови красноречиво свидетельствовал: мы опоздали.

И все же я попыталась нащупать пульс, прежде чем отшатнуться.

— Он ушел, — прошептала я.

— Это моя вина, — запричитала мать, заставив меня вздрогнуть. Она рухнула на колени перед телом отца, испуская истошный плач и зарываясь руками в пропитанную кровью землю. Она разрыдалась, повторяя одни и те же странные слова: — Мне так жаль. Это все моя вина. Мне не следовало высовываться.

В этом не было никакого смысла. Что бы ни случилось с папой, это был несчастный случай, дикое нападение зверя. Долину окружали сотни акров глуши, и даже самые маленькие из нас знали, что нельзя забредать слишком далеко. Я всматривалась в труп, в частички моего отца, лежащие в постели из диких цветов у моих ног, и начала мысленно отстраняться от происходящего, пока мать продолжала выкрикивать свои извинения в небо.

Вскоре я услышала хруст листьев. Вдали послышались шаги, но я не обратила на них внимания. Мне было все равно, даже если тварь, убившая моего отца, вернется за мной. Но маму это, похоже, волновало. Она ахнула и бросилась ко мне, словно только сейчас вспомнив о моем присутствии. Я не винила её. Никто не знает, как поведет себя перед лицом трагедии.

Сама я не чувствовала ровным счетом ничего.

— Роуз, ты должна быть осторожна, — прошипела она, обхватив мое лицо руками, произнося слова, которые впоследствии повторит сотни, тысячи раз. — Обещай мне, малышка, — отчаянно потребовала она, ее ладони были скользкими от отцовской крови. — Обещай мне, что будешь послушной. Что будешь соблюдать каждое правило. Извлеки из этого урок, Рози. Не привлекай к себе внимания. От этого зависят твоя жизнь и жизнь твоего брата.

Я собиралась выдавить из себя короткое согласие сквозь ее рыдания. Дать ей понять, что сделаю все, о чем она просит. Но стоило мне открыть рот, как открылось и мое сердце, и вместо слов я закричала.

Именно тогда появились Стражи.

Я не помню, кто входил в поисковый отряд, прочесывавший лес, и когда именно нам сказали, что это была дикая горная львица, растерзавшая моего отца. Не думаю, что я когда-либо полностью простила маму за то, что она, должно быть, стала причиной, по которой он свернул в чащу в тот день, чтобы набрать для нее цветов, как всегда любил делать.

Лишь позже, ночью, в коттедже, когда бабушка протянула мне дымящуюся кружку мятного чая с медом, я начала осознавать весь ужас, и он опустился из головы в мое тело. Я выронила кружку и побежала к раковине, чтобы извергнуть из себя все, что съела.

В тот день домашнее обучение изменилось.

Мама, которая всегда прививала нам с Джонасом здоровое уважение к системам и институтам Долины, принялась за это с каким-то маниакальным неистовством. «Учите правила как собственные имена. Никогда не пререкайтесь. Не привлекайте к себе внимания».

Я поверила, что если совершу хоть один неверный шаг, моя семья пострадает так же, как пострадал отец. На моих плечах лежала обязанность оберегать их, и единственным способом сделать это было абсолютное следование правилам. Именно тогда я начала щипать и скручивать кожу между указательным и большим пальцами, как напоминание о том, что нельзя позволять крамольным словам слетать с моих губ. С того дня я вела себя безупречно — вплоть до того момента, когда мне заявили, что я больше не могу заботиться о своих пожилых пациентах.

Я качаю головой, возвращаясь в настоящее, на кухню Мизии. И с удивлением обнаруживаю, что она пристально смотрит на меня, ожидая ответа. Что она мне сказала?

«На нас ведут охоту, Роуз. Кому, как не тебе, понимать это, учитывая, что случилось с твоим отцом».

— Простите, но я никогда не видела этих хищников. — Я содрогаюсь, и этот ужас не поддельный. — Хотя вы правы, я была свидетелем их деяний.

Тварь, добравшаяся до моего отца, сожрала и то тело, которое он нес Стражам. Годы шли без новых нападений, так что мы надеялись, что те две смерти были аномалией. Но восемь месяцев назад были убиты еще два Стража. Одну из них я видела лично: ее кости были раздроблены, кожа свисала лоскутами. Тело второго поместили прямо в корзину Сбора Урожая, накрыв покрывалом, так что я не знаю, в каком состоянии его нашли.