Похоже, она говорит правду, но я никак не могу унять взлетевшее давление. Мой взгляд снова устремляется на Августуса, который продолжает изучать меня.

— Вам нужна медицинская помощь? — спрашиваю я. Зачем еще ему здесь быть?

Он снова фыркает:

— Не больше, чем любому другому. — Он кивает бабушке: — Поговорим позже, — произносит он и направляется к выходу, поравнявшись со мной у двери. Голосом, слышным мне одной, он шепчет: — Ты тоже пойдешь по стопам своей матери?

Мороз пробегает по моим венам. Как бы мне хотелось уметь защищаться, теперь, когда в Долине разгуливает убийца. Когда я ничего не отвечаю, он шумно выдыхает воздух и покидает коттедж.

— Не обращай на него внимания, Рози, — говорит бабушка, возвращая мое внимание к себе. — Он просто расстроен.

Я пытаюсь сориентироваться в происходящем. Что здесь только что было?

— Из-за чего?

— Из-за дурной сделки, которую он заключил, — отвечает она. — Мы забудем, что он приходил.

Мне хочется возразить, но я не стану спорить с ней. Даже если бы она не была моей старшей, ее хрупкое здоровье означает, что любой стресс для нее опасен. Болезнь бабушки неизлечима. Она скручивает ей кости и гложет изнутри, так что она не может удержать в желудке ничего, кроме бульона.

— В тебе сегодня чувствуется стержень, — замечаю я вместо этого.

Я пытаюсь удержать улыбку, но это выше моих сил. Вместо этого мои глаза жадно впитывают все то, что я всегда принимала как должное. Ароматный шалфейный чай бабушки, булькающий на плите; нарисованная Джонасом в четыре года семья из палочек, до сих пор приколотая к стене, потому что дядя Ричард очень ее любит; бутылочки с лекарствами, которых так много, что кухонные полки прогибаются под их весом. Здесь сосредоточено все самое доброе, и ничего из этого мне больше не принадлежит. Даже моя бабушка — если верить закону Долины.

— А ты выглядишь так, словно спала стоя, — поддевает она меня.

Но ее сотрясает приступ кашля, и я по опыту знаю, что она просто хорохорится. Как долго Августус пробыл здесь и каких сил ей стоил этот разговор с ним? Я бросаюсь налить ей кружку чая, потянувшись к нашему — нет, их — запасу меда, чтобы смягчить ей горло. Но когда я заглядываю в горшочек, он оказывается пуст. С тех пор как эвакуация из-за Векса [прим. ред.: Векс — внешняя угроза или катаклизм сеттинга] вынудила Пчеловодов закрыть половину ульев, мед стал дефицитом. Я наливаю в сосуд горячую воду, чтобы растворить остатки закристаллизовавшейся сладости, взбалтываю и выливаю медовую воду в кружку бабушки.

Я протягиваю ей питье:

— Тетя Флоренс и дядя Ричард на обходе?

— Да, — отвечает бабушка. — Решили, что лучше не останавливаться. Работа помогает справиться со скорбью.

Она балансирует на грани святотатства. Радость и празднование — единственные приемлемые реакции на Сбор Урожая. Должно быть, она имеет в виду только убийство мамы. Я смотрю на огонь, не чувствуя его тепла. Я знаю, что ее взгляд прикован ко мне, но не могу придумать, что сказать. Все кажется таким решенным. Таким окончательным.

— Посмотри на меня, Рози, — мягко просит она.

Я поворачиваюсь. Она раскрывает объятия, и я припадаю к ней как можно бережнее, принимая первое ласковое прикосновение с тех пор, как у меня отняли Джонаса. Но ведь его отняли и у нее тоже, верно? Она потеряла внука и дочь. И все же ее хватка сильна, и от нее пахнет домом. Меня внезапно душат слезы.

— Знаешь, я ведь изначально не принадлежала к Аптекарскому Дому, — произносит она несколько минут спустя, когда мои рыдания утихают.

Я шмыгаю носом. Я этого не знала. Спрашивать о прежней жизни считается грубостью. Я почти уверена, что именно бабушка меня этому и научила. Но раз уж она сама открыла эту дверь…

— Из какого Дома ты ушла?

Она гладила меня по волосам, но теперь ее ладонь замерла, покоясь на моем затылке.

— Из Водопроводчиков, если можешь в это поверить. Я знаю Гаса [прим. пер.: уменьшительное от Августус] на десятилетия дольше, чем ты живешь на свете. — Я слышу улыбку в ее голосе. — Я до сих пор могу починить протекшую трубу в мгновение ока. Или найти воду в песке. Глупо зарывать хороший талант в землю, тебе не кажется?

Острый разряд прошивает мой позвоночник. Если бы кто-то услышал ее слова, ее бы выпороли, невзирая на болезнь. Я чувствую вину за то, что позволяю этому разговору продолжаться, наверняка бабушка не в себе, но мне не хочется ее обрывать. В конце концов, я почти всю жизнь следовала каждому правилу, и это все равно не защитило мою семью.

— Переезд сюда стал настоящим потрясением, — продолжает она, — после того как я вышла замуж за твоего дедушку. Подумать только, сколько крови и слизи мне пришлось повидать. Первые недели меня тошнило чаще, чем наших пациентов. — Она тихонько смеется. — Столько новых правил нужно было выучить, столько медицинских процедур. Я была в ужасе. И в этом нет ничего постыдного. — Она поворачивает запястье, демонстрируя мне свою татуировку: — Я заслужила ее.