Он крепко сжимает меня и целует в макушку.

— В пределах Стены, — произносит он традиционное приветствие прерывающимся голосом.

Тетя Флоренс обнимает нас обоих. От нее пахнет пряно — мазью из календулы.

— Это была честь, разумеется, — шепчет она, — что выбрали именно Джонаса.

Я отстраняюсь. Это те самые слова, которые мы должны говорить, но неужели их нужно произносить здесь, внутри дома? Откровенность бабушки развязала мне язык.

— Его не должны были выбирать. — Я сама удивляюсь той ярости, что вскипает у меня в груди.

— Роуз. — Дядя Ричард испуганно косится на дверь. — Не буди лихо.

— Закон гласит, что Аптекари освобождаются от Сбора Урожая в трудные времена, а пока угроза Векса не устранена, это именно такое время! — Раз уж я начала, остановиться я не могу. — И кому вообще пришло в голову использовать Сбор Урожая как наказание? Мы должны были вместе решать, какими будут последствия!

Тетя Флоренс выглядит не шутку встревоженной. Она единственная в нашем Доме носит очки. Когда она поправляет их на переносице, толстые линзы увеличивают ее глаза, превращая их в два глубоких омута.

— Закон изменился, Рози. — Она близоруко моргает. — Его изменили, чтобы защитить нас.

Дядя Ричард заводит руку за ее спину, проверяя, плотно ли закрыта дверь.

— Мы должны доверять системе! — произносит он нарочито громко. Затем понижает голос, бросая обеспокоенный взгляд на бабушку: — Твоя бабушка опять забивает тебе голову своими историями? Ей в последнее время нездоровится, понимаешь. Она сама не своя.

Я отступаю от них, сердце бешено колотится. Я никогда не видела, чтобы дядя Ричард или тетя Флоренс вели себя подобным образом. Параноики. Напуганные. На долю секунды мне становится дурно от мысли: вдруг они знают, что я тайно носила лекарства старикам? Но откуда им знать? Я ведь была так осторожна. И все же ладони у меня мгновенно взмокли.

— Я просто пришла забрать свои вещи, — неловко говорю я им. — Сменную одежду. Мой чемодан.

— Значит, Лиллиан не рассказывала тебе никаких сказок? — Дядя Ричард обменивается тревожным взглядом с тетей.

Бабушка, кажется, задремала.

— Нет, — вру я. — Я только что вошла.

Эта ложь дается мне легко и совсем не тяготит совесть. Я поворачиваюсь, чтобы взбежать по лестнице, но замираю.

— Тетя Флоренс… Дядя Ричард, — произнося каждое слово размеренно и осторожно. Я ступаю на опасную территорию. — Почему мамы и Джонаса не было в конце свадебной тропы, где вы ждали меня?

— О! — восклицает тетя Флоренс. — Как раз когда Агнес несла тебе цветы, мы получили известие о жителе, у которого якобы проявились симптомы Векса.

Воздух вокруг словно сгущается; я нутром чую, что сейчас узнаю жизненно важную информацию — то, что напрямую связано с убийством мамы. Я киваю, замерев так, что, кажется, могу треснуть от напряжения.

— Вы все четверо получили это известие?

Дядя Ричард кривится, явно возвращаясь мыслями к тому моменту.

— Мы все ждали тебя в конце свадебной тропы — ты была так прекрасна, Рози, и это было так благородно с твоей стороны помочь Агнес с ее рукой. А потом… — Он умолкает, будто пытаясь вспомнить чье-то лицо.

Тетя Флоренс заканчивает предложение за него:

— Извещение принесла она. Она увела твою мать и Джонаса за собой.

— Она? — Но интуиция подсказывает, что я уже знаю ответ.

— Марина Сайнгалт, — вспоминает дядя Ричард. — Дочь Хранителя Записей. Но в итоге тревога оказалась ложной.

Глава 9

При виде Марины, увлекшей маму и Джонаса на край толпы, во мне пробуждается глухое подозрение. По словам дяди Ричарда, она увела их совершенно напрасно: у пациента, к которому они поспешили, не было никакого Векса. Но Марина никак не могла быть той, кто убил мою мать. Да, она всегда с упоением издевалась надо мной, но от девичьей вредности до удара ножом — огромная пропасть. И все же я твердо намерена спросить ее, с чего она вообще взяла, будто кто-то нуждался в медицинской помощи.

Я поднимаюсь по лестнице и захожу в спальню на втором этаже, которую раньше делила с бабушкой. Сейчас она кажется такой по-детски наивной: над изголовьем кровати до сих пор приколоты мои домашние работы на «отлично», а на столбике висит высохший венок из ромашек. Девочка, которая спала здесь, даже не подозревала, какой ужасной скоро станет ее жизнь. Скорбь комом сжимает горло, когда я сдергиваю с себя свадебное платье. Мне хочется его сжечь. Вместо этого я вешаю его у окна проветриться. Подвенечные наряды — единственная одежда, которую нам дозволено шить самим, от стежка до шва. Мой труд можно будет выменять на что-то, в чем нуждается моя семья.

Моя прежняя семья, если быть точной.