— Ой, — говорит она, хмурясь. — Хорошо. Конечно.

Я останавливаюсь посреди ряда «Сексуальных диснеевских принцесс». — Пенни. Что-то еще не так?

Её взгляд перемещается с моего лица на товары, а затем в потолок. — Пенни, — предупреждаю я. Она не из тех, кто любит конфликты. — Говори, в чем дело.

Её голос звучит тихо: — Почему ты не хотела, чтобы твои новые друзья знакомились со мной?

И я еще думала, что защищать Клода — это больно. Расстраивать Пенни — это хуже всего. Это как наступить собаке на хвост и знать, что она не понимает твоих извинений. — Я не… я не пыталась тебя скрывать. Просто не знала, понравятся ли они тебе, вот и всё.

— А кто мне когда-нибудь не нравился?

Пенни — это всё то, чем не являюсь я: счастливая, теплая, дружелюбная, добрая. Мы всегда говорим, что она — солнце, а я — луна. В реальности я чувствую себя скорее черным небом, но в глазах Пенни я — другая сторона её медали, и я не собираюсь спорить с такой честью. И она права. В своей солнечной манере Пенни никогда не встречала человека, которому не пожелала бы добра. Это такая же впечатляющая способность, как и моя сверхчеловеческая ловкость. Нет, более впечатляющая. Определенно.

— Они просто другие. Они… — жестокие машины для убийства девиантов — …стажеры.

Пенни не совсем понимает, что я имею в виду, но я вижу, что она старается. Она слишком чиста для всего этого дерьма. — Ну, я никого не сужу за то, на каком этапе карьеры они находятся. Уж точно не как учительница рисования в начальной школе.

— Я должна была это знать. Спасибо за… непредвзятость.

Пенни удовлетворенно кивает. — Они мне правда нравятся. София классная.

Мы заворачиваем за угол и находим Софию, выходящую из примерочной в костюме Медузы, который практически ничего не оставляет воображению. — Да. — Я смеюсь. — Она полна сюрпризов.

Питер возится с аниматронным скелетом. Увидев её, он становится красным, как столбик термометра в июле.

— Застегнешь мне молнию? — спрашивает она его.

Его кадык дергается, пока он пытается выдавить ответ, отбрасывая со лба непослушную каштановую прядь. Мужчина прилагает невероятные усилия, чтобы не смотреть ни на что хоть отдаленно неподобающее.

— Конечно, — хрипит он, уставившись в потолок, словно моля о пощаде.

Песня сменяется чем-то со звоном цепей и бульканьем котлов. Эллиот выходит из примерочной, ожидаемо без рубашки, и должна признать — он хорош. Эти кубики так же безупречны, как и на моем диване, а его волнистые волосы обрамляют лицо, идеально подходящее для пляжного волейбола. Он качает головой, глядя на Софию. — Соф, ты выглядишь как проститутка.

— Спасибо!

Она рассматривает свой живот и бедра в зеркале, пока Питер наблюдает за ней из-за её спины.

— Тебе нравится этот? — спрашивает меня Пенни, протягивая костюм вампира. — Или этот?

В другой руке у неё цветастое платье хиппи.

— Тот самый, — говорим мы четверо в унисон.

Она кивает сама себе, как будто идея с вампиром и впрямь была глупой.

Если Пенни — это солнце, а я — луна, то София — это все звезды на небе, Эллиот — мягкая дымка облаков, а Питер — астроном на земле, который всё это фиксирует. Под запах дым-машин и звуки «I Put a Spell on You» я решаю пересмотреть свои прежние установки о сохранении эмоциональной дистанции от новых друзей и защите Пенни от них. Я хочу сохранить этот момент в рамке, как любимую зернистую фотографию. Из тех, на которые смотришь и думаешь: «Тогда всё было проще». Наша пятерка вместе — это почти чудесно.

— А что возьмешь ты, Вив? — спрашивает Пенни. — Снова Женщину-кошку? Или «Черного лебедя», как в прошлом году? Мне он понравился.

— Почему у тебя аллергия на цвета? — спрашивает София. Её грудь буквально пялится на меня из чего-то, что по сути является бикини из змеиной кожи.

— Я тебя не слышууу.

— Как насчет этого? — Эллиот предлагает мне изящный ведьминский ансамбль. — В твоем стиле.

— А как насчет того костюма дьявола? — говорит Соф, указывая на облегающее красное мини-платье, соблазнительно висящее на манекене. Открытая спина в сочетании с прозрачными красными чулками выше колен и красными лакированными каблуками. И маленькие рожки, разумеется.

Я подхожу к нему и пропускаю шелк сквозь пальцы. Он такой яркий. Такой бесстрашный в своем желании выделяться — выглядеть неправильным, злым или импульсивным.

Он такой красный.

— Он идеален.

ГЛАВА 32