— Ага. Так что мне на самом деле нужно взять отпуск до самой выставки. Если это возможно.

— Ты хочешь взять творческий отпуск? С сохранением зарплаты? На работе, за которую тысяча молодых специалистов готова убить?

— Это ради мамы. Ты же знаешь, какая она. Её кампания для неё — всё, и я просто не могу её подвести.

Ладно, поезд не просто тронулся, он захвачен террористами.

— Я не знаю… — говорит Фиона, барабаня пальцами по губам.

— Мне очень жаль, Фиона. Если бы мама не заставляла меня это делать, я бы ни дня не пропустила. — Когда она хмурится, я добавляю: — Я на самом деле хочу продолжать работать здесь. На тебя. Ты можешь присылать мне задания. Бумажную работу. Я могу делать это из офисов маминой кампании. Но я буду скучать по этому месту. Я на самом деле полюбила все эти древние реликвии, историю и человечность. Тишину…

К моему удивлению, я имею в виду каждое слово. Я не люблю работать на Фиону — приносить ей утренние миндальные сахарные бомбы с мокко, напоминать ей, когда она забыла надеть туфлю перед встречей, эти несусветные часы работы, — но, полагаю, мне нравится «Виндзор». И я была бы не прочь получать прожиточный минимум за то, чтобы однажды фотографировать здесь экспонаты.

Фиона выглядит немного растроганной, поэтому я добавляю:

— И кондиционер, конечно. Моя квартира всё лето была похожа на ацтекскую потогонную хижину.

Фиона кривится, но я вижу веселье, проглядывающее сквозь её поджатые губы.

— Прикол, но я бьюсь об заклад, ты узнала об этом прямо здесь, в этом здании.

Она и не подозревает, насколько она права.

— Никто не говорит «прикол» с тех пор, как рвы с водой вышли из моды.

Фиона спрыгивает с моего стола, сокрушенно качая головой.

— Тебе что, девяносто? — кричу я ей вдогонку, когда она идет по коридору к своему кабинету, цокая каблуками. — Просто дай мне номер своего дерматолога, и я сохраню твои секреты!

Её дверь закрывается со стуком.

И на самом деле я выдыхаю с облегчением. Поезд успешно доставлен в безопасное место. Теперь я смогу сохранить свою скудную зарплату, чтобы платить за аренду и изредка есть, и, что не менее важно, поддерживать видимость. Вив Аббот, Любимая Дочь, всё еще будет карабкаться по корпоративной лестнице к приемлемой и социально одобряемой работе.

Тем временем я продолжу учиться в Харкере и расследовать дело моего отца. И Китти…

Вив Аббот, Охотнице-Детективу, просто нужна ключ-карта сотрудника, чтобы попасть в эти архивы.

А это значит, что всё, что мне нужно делать — это не давать маме узнать, что я прогуливаю дни в «Виндзоре», и не давать Фионе узнать, что я на самом деле не помогаю ей с «деликатным вопросом кампании». И не давать Пенни и Фионе когда-либо обсуждать мой график сна. К счастью, Фиона так часто путешествует, курируя выставки «Виндзора» и приобретая новые древности, что у неё не хватает времени на глубокие беседы с собственной женой, не говоря уже о Пенни или моей матери.

И да, занятия в Харкере изнурительны и уже оставляют очень мало времени на домашние задания, эссе, исследовательские работы и, конечно, тренировки, но я просто втисну всё это в вечерние часы.

И я буду видеться с Джеймсом по выходным, чтобы поддерживать наши отношения.

И медитировать между занятиями, чтобы сдерживать изменчивые эмоции эона и жажду крови, а также ради тех туманных преимуществ для психического здоровья, о которых я столько слышала.

И я буду видеться со своей семьей буквально каждый раз, когда они меня попросят, потому что я всё еще лелею безумную веру в то, что между нами снова может быть так, как когда-то.

И я буду делать то, что на самом деле хотела бы — например, ходить на пилатес, фотографировать, тусоваться с Пенни и моими новыми друзьями (хотя никогда не вместе, конечно), водить Хаунда в парк, путешествовать и встретить кого-то, кого я действительно захочу видеть по выходным… всё это в какой-то другой жизни, наверное, потому что именно в такое безвозвратно глупое положение я себя поставила.

ГЛАВА 18

Серебряные зубы профессора Кроули свирепо смотрят на меня.

— Не пялься, — шепчет Питер.

Я тут же опускаю взгляд в открытую книгу на столе. Рукописные чернила выцветают на пожелтевших страницах, переплет облезает от частого использования, а загроможденные предложения становится трудно разбирать. Мне кажется, эта книга была написана еще до того, как изобрели пунктуацию.

Профессор Кроули горбится над проектором, пока один из студентов приглушает канделябры на стенах. На экране фокусируются слова «Нежить», и я замечаю несколько зажженных свечей на полках позади него. Когда он снова поворачивается к нам лицом, его серебряные зубы мерцают в колеблющемся свете.

— Ох, черт, у нас что, спиритический сеанс? — стонет Эллиот.

— Надеюсь, нет. — София фыркает. — Я наобщалась с нежитью на целую жизнь вперед.