Один из чего? Но я не могу даже сформулировать следующий вопрос из-за головокружения. Где-то далеко я слышу, как дверь в конце коридора распахивается, и металлическая ручка с лязгом падает на пол.

— Вив?

Это голос Рида. Это Рид…

На мгновение мой разум пробуксовывает. Колеса вращаются в грязи. Затем там, где мгновение назад кружились страх, замешательство и ужас, проплывают лишь мягкие белые облака. Я делаю глубокий, одурманенный вдох.

— Вив, — снова говорит Рид, подбегая ко мне. Он рывком разворачивает меня за руку лицом к себе.

— О. Привет.

У меня странное чувство, что я собиралась что-то ему сказать, но не могу вспомнить, что только что произошло. И Рид… Рид выглядит очень сердитым, отчего его ямочка становится особенно заметной.

— Что ты здесь делаешь?

Его брови хмурятся, когда он изучает меня. И тут всё его лицо искажается, принимая выражение, которого я никогда у него не видела.

— Ты что… под кайфом?

— Сразилась с вампом. Он умер. Но он ткнул в меня той штуковиной.

Я вяло указываю на следы ожогов на полу и выброшенный шприц.

— Ублюдок, — выдыхает Рид. — Иди сюда.

Я подхожу ближе к нему, и он берет меня за подбородок своей огромной ладонью, чтобы изучить мои зрачки. Мои щеки и челюсть горят от этого удивительно нежного прикосновения.

— Та пациентка вон там велела мне остерегаться Верховного Тана, — говорю я ему.

— Конечно, велела, — отвечает Рид. — Давай убираться отсюда.

ГЛАВА 19

Возможно, я болтаю, а возможно и нет, что-то о том, как идеально сидят на нем его спортивные штаны, пока Рид ведет меня к платформе метро. Он говорит мне, что отправил Эллиота и Софию домой ради их безопасности, как только потерял меня из виду, но я не помню, когда и как он это сказал. Рид усаживает меня на металлическое сиденье как ребенка, и когда я начинаю заваливаться, он снимает свою толстовку и подкладывает её мне под голову, удерживая меня в вертикальном положении. Я пытаюсь сказать «спасибо», но выходит какая-то белиберда. В мозгу всё идет по кругу, и всё вокруг пахнет лемонграссом и уютным мужским потом.

Рид садится через два места от меня в пустом вагоне и, вздохнув, сгибается, потирая ладонями затылок. Я нахожу его человечность довольно очаровательной, а затем хочу с размаху приложиться лицом о бетон за эту мысль. Но прежде чем я успеваю отвести взгляд, мой взор цепляется за выпуклую плоть его клейма. Какая ужасная традиция.

— Это было больно? — медленно спрашиваю я. Слова даются с трудом.

Глаза Рида прикованы к его ботинкам, но я вижу, что он понимает, о чем я.

— Да.

— Вас клеймят, потому что татуировки можно вывести, верно? — Это теория, которая была у меня уже давно.

Наконец он поднимает взгляд, каштановые волосы вьются над его глазами.

— Нас клеймят, потому что мы — скот.

— Вот за это я тебя и ненавижу, знаешь ли.

— За то, что я был в Выводке. — Это не вопрос.

— Ага. — Мир вращается, поезд, в котором мы едем, движется одновременно и слишком быстро, и слишком медленно. — Выводок убил моего отца.

Рид качает головой.

— Мне жаль.

Моргнуть уже испытание, не говоря уже о том, чтобы сказать «спасибо».

Спустя мгновение Рид бормочет:

— Это был другой период в моей жизни.

Вагон качается вправо, и я упираюсь в потемневшее, запотевшее окно. У меня так кружится голова.

— Как и многие люди, связавшиеся с дурной компанией, я пытался угодить другим.

Я открываю рот прежде, чем осознаю, что собираюсь спросить.

— Кому?

Его смех звучит немного горько.

— Родителям.

— Погоди. — Я вскидываюсь от этого откровения. — Никто не понимает этого так хорошо, как я!

— Вот как? — Его глаза снова опущены на сцепленные руки, словно он не может решить, стоит ли ему вести этот разговор.

— Да, — говорю я ему, придвигаясь ближе. Он всё еще не смотрит на меня, поэтому я тяну его за руку, пока он не поворачивается в мою сторону. — Моя мама меня терпеть не может. Вот почему я встречаюсь с тем парнем, которого ты назвал моим ручным псом. Она его обожает.

Каким-то крошечным уголком мозга я кричу на саму себя за то, что делюсь такой личной информацией с кем-то, кто является самым близким к понятию «враг» в моей жизни, но я заглушаю этот шум теплым пушистым чувством от успокоительного. Словно мягкие подушки покоя, которые я могу запихнуть во все свои самые болезненные закоулки и трещины.

— Похоже на очень здоровые отношения.

— Его сестра — мой самый близкий друг. Она значит для меня больше всех на свете, включая мою собаку, а это говорит о многом. Мы трое выросли вместе. Я, Пенни и её брат — не я, Пенни и моя собака. Моей маме нравится, что он может обо мне позаботиться. Мой парень. Не моя собака.

Всё тело Рида напрягается от моих слов. Будто что-то его ранило, что не имеет никакого смысла.

— Тебе не нужно, чтобы кто-то о тебе заботился, охотница.

— Я тоже так думаю!