Его ямочка на щеке проглядывает вместе с полуулыбкой, и я борюсь с желанием её лизнуть.

— Почему твоя собственная мать тебя не выносит?

— Тебе ли не знать. Ты ведь тоже меня не выносишь.

Он в изнеможении проводит рукой по лицу. Или, может быть, в раздражении? Я не могу разобрать. Я парю.

— Ты собираешься мне ответить? — тихо спрашивает он.

— Когда твои друзья убили моего отца, я была там. Она считает, что это была моя вина. — Я откидываюсь назад, покачиваясь вместе с вагоном, когда тот входит в поворот. — Я не спасла его, так что, полагаю, она не ошибается. Не знаю, она никогда не говорила этого прямо. Просто предчувствие. В основном я просто не вписываюсь в их компанию. Я иду в одну сторону, они — в другую, понимаешь?

Когда Рид наконец поднимает взгляд от своих ботинок, он выглядит так, будто мог бы раздавить стальной поручень перед собой одним щипком.

— Твой отец погиб, а твоя мать обвинила тебя? Когда ты была, кем там, ребенком?

— Ага.

— Это… — Он запускает руку в волосы. — Она не позаботилась о тебе, когда ты нуждалась в ней больше всего. Это непростительно.

Его слова ошеломляют меня, заставляя замолчать. В чем-то он прав. Я издаю тихий свист, типа «ничего себе», и гнев Рида сменяется ухмылкой.

— Ты в стельку, охотница.

— Я не принимаю наркотики, — говорю я ему. — Но мне кажется, что я под кайфом.

Почему он такой милый сейчас?

— Не двигайся, — говорю я ему, выуживая камеру из сумки. Я делаю снимок его недоверчивой улыбки прежде, чем он успевает отвернуться.

— Что это было?

— Просто мой полукадровик. — Я придвигаюсь чуть ближе и поджимаю колени на сиденье. — Когда-нибудь я куплю тридцатипятимиллиметровую пленочную камеру. Знаешь, что их делают из серебра?

— Не знал об этом.

— Тебе, наверное, стоит держаться от них подальше.

Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть свою драгоценную усмешку, но я её уже поймала.

— Буду иметь в виду.

— А как насчет тебя? Ты хоть чем-нибудь занимаешься?

— Занимаюсь ли я чем-нибудь?

— Ну да, хобби. Типа готовки, катания на скейтборде или девушек.

Рид смотрит на меня так долго, что я начинаю сомневаться, произнесла ли я эти слова вслух. Наконец он говорит:

— Мне нравятся мемуары.

Вполне логично для меня.

— Тебе нравится проникать в чужие головы.

— Поэтому тебе нравится фотография?

— Вроде того, — говорю я, подавляя зевок. — Мне нравится проникать в чужие жизни.

И хотя я вижу, что Рид понятия не имеет, что я имею в виду, это единственный верный способ объяснить. Мои глаза блуждают по пустому вагону метро. Потертости, оставленные детьми, карабкающимися по уставшим родителям, мазок помады, служащий единственным напоминанием об удачном свидании, винная пробка от кого-то, кто возвращается домой после самой ужасной смены в своей жизни.

В худшие моменты то, что я эон, заставляет меня чувствовать себя скорее хищником, чем человеком. Даже скорее девиантом. Я могу настолько зациклиться на убийстве, на выслеживании, поимке и уничтожении своей добычи, что обнаруживаю, как теряю связь с тем, что значит быть человеком. Фотография позволяет мне заглядывать в жизни других людей. Видеть красоту и боль в повседневных вещах. Это заземляет меня. И заставляет вспомнить, что я жива.

Я хочу сказать всё это Риду, но я так устала, голова стала слишком тяжелой для шеи, поэтому я позволяю векам опуститься, а челюсти расслабиться. Всего на минутку, думаю я. Сон будет таким приятным.

Разряд электричества пробегает по мне, когда Рид ловит меня своим телом и усаживает обратно.

— Еще нет, — тихо говорит он. — Скоро будем дома.

Дома.

В Харкере.

Я шокирована тем, что это слово кажется совершенно правильным.

***

К тому времени как вагон метро добирается до Северной части города, я, к счастью, изрядно протрезвела. Мы с Ридом идем в неловком молчании обратно к «Виндзору», и весь путь я сражаюсь со стыдом за то, как много лишнего наболтала. Кажется, я спросила его, нравятся ли ему девушки. О боже. Я хочу вымыть свою память с мылом.

Как только мы проходим через ворота в Харкер, я устремляюсь к Элкфор-холлу, даже не попрощавшись. Я иду на призрачный свет канделябров от входа в нашу общую гостиную до самой своей комнаты. Моя скрипучая деревянная кровать зовет меня: никогда в жизни мне так не требовался хороший ночной сон.

Но когда я приоткрываю дверь, я нахожу разъяренную, хмурую Софию.

— Что это, черт возьми, было?

Глаза болят от того, как сильно я устала.

— Соф…

— Ты бросила меня в том коридоре.

— Я люблю охотиться в одиночку, — говорю я, бросая вещи на кровать и скидывая туфли.

— А я люблю мастурбировать, когда просыпаюсь утром, но теперь у меня есть соседка, и мне приходится делить комнату как взрослому человеку, не так ли?

— София.