— Мне никогда не нравилось выражение: «Я знаю тебя как свои пять пальцев». Наверное, потому что пальцы здесь вообще ни при чём… — Я улыбаюсь. — Нет. На самом деле мне не нравится другое выражение: «Я знаю тебя как свои карманы». Потому что карманы — часть одежды, которая не принадлежит тебе с самого начала жизни. Она становится твоей лишь в тот момент, когда ты её покупаешь и приносишь домой.

— Да и одежда не остаётся с нами до конца. Мы её рвём, портим пятнами, которые уже невозможно вывести, она становится слишком тесной или слишком свободной. Или, что ещё хуже, нам просто перестаёт нравиться, как она на нас сидит. Поэтому о тебе я предпочитаю говорить, что знаю тебя как собственную ладонь. Ладонь — часть тела, которая принадлежит тебе с первого мгновения, когда ты появляешься на свет. Она остаётся твоей независимо от того, насколько сильно ты меняешься и сколько времени проходит.

— Вот кто ты для меня, Хайдес. Я знаю тебя как собственную ладонь. Поэтому обещаю, что ты всегда будешь частью меня. Не чем-то, что однажды может стать слишком тесным или испортиться, не чем-то, от чего можно устать, а частью меня — неотделимой, от начала и до самого конца. Частью, которую я буду защищать от всего мира и всегда носить с собой.

Серые глаза Хайдеса застилают слёзы, и, когда он моргает, одна из них скользит по коже как раз со стороны шрама.

А мне хочется рассмеяться, потому что я вспоминаю, как читала свои клятвы остальным и Лиам тут же выдал:

«А если тебе руки ампутируют?»

Хайдес прочищает горло, но на мгновение колеблется.

— После такого будет трудно сказать что-нибудь лучше.

Я улыбаюсь ему.

И он начинает.

— Квантовая запутанность — это явление, при котором две частицы оказываются настолько тесно связаны, что состояние одной зависит от состояния другой, даже если их разделяет огромное расстояние.

Он поворачивается к гостям.

— И нет, это не очередной мой заскок, где я насильно притягиваю науку к романтике. Это экспериментально подтверждённый факт, клянусь. Сам Эйнштейн рассматривал это явление, хотя и ошибочно критиковал его, называя «жутким действием на расстоянии».

Лиам поднимает руку.

— А это что значит?

Под взглядами всех присутствующих он тут же опускает её.

— Простите. Я думал, вопросы из зала разрешены.

— Это значит, — продолжает Хайдес, не показывая ни малейшего раздражения, — что связь, возникшая между двумя частицами, сильнее расстояния, которое их разделяет. Само разделение становится не более чем условностью, словом, которое мы используем, хотя в действительности оно ничего не меняет. Эйнштейн это описал, Белл проверил, а затем явление подтвердили на фотонах, электронах и атомах. Так что повторяю: всё это реально.

Он берёт меня за руку и переплетает наши пальцы.

— В квантовой системе с двумя запутанными частицами бессмысленно говорить об одной, не говоря одновременно и о второй. Настолько сильна существующая между ними связь. И то же самое бывает с людьми. Два человека могут быть связаны настолько глубоко, что остаются частью друг друга, даже когда находятся далеко, даже когда их разделяет время, даже когда они больше не разговаривают и никак не контактируют. И происходит это не потому, что они посылают друг другу какие-то простые сигналы, а потому, что когда-то принадлежали одному состоянию. Если задуматься, именно это произошло с нами, Хейвен.

Я уже понимаю, к чему он ведёт.

Сердце резко ускоряется, словно я снова слышу от него признание в любви впервые.

— Мы оказались связаны ещё тогда, когда были двумя детьми, запертыми в приюте. И хотя время и расстояние физически нас разделили, мы всё равно продолжали влиять друг на друга, пока наконец не встретились снова. Мы всегда были частью одной прекрасной системы. Даже когда жизнь словно делала всё возможное, чтобы не дать нам воссоединиться… что ж, этого всё равно не могло не произойти. И я уверен, что не существует ни одной версии нашей истории, в которой мы не находим друг друга. Случилось бы это позже Йеля или раньше — наша запутанность всё равно всегда была сильнее.

Я киваю, и от этого движения слёзы скатываются к губам, оставляя на языке солёный вкус.

— Вот что я тебе обещаю. Ты часть моей системы, Хейвен, и ни время, ни расстояние никогда не смогут по-настоящему нас разделить. Я никогда не был религиозным человеком. Никогда не верил ни в идиллический образ Рая, ни в жестокую картину Ада, но… теперь я точно знаю: после смерти что-то обязательно должно быть. Потому что даже там мы с тобой снова встретимся. Мне всё равно, что именно нас ждёт, если я смогу найти тебя. И если ты окажешься в Аду, а я — в Раю, я откажусь от вечного блаженства, лишь бы вечно страдать рядом с тобой.

Рыдания Лиама разрывают потрясённую тишину, повисшую после этой невероятной речи.