Мой психотерапевт уверяет, что эти еженедельные вылазки — лишь отчаянная попытка мозга заткнуть сосущую пустоту внутри. Я просто дорисовываю новые воспоминания, чтобы обмануть себя и поверить, будто мы успели побыть вдвоем чуть дольше.

Сжимая в руке хот-дог и бутылку пива, я опускаюсь на лавочку в Центральном парке — подальше от любопытных глаз. Понятное дело, в Нью-Йорке практически невозможно найти место, где бы вокруг не шастали толпы, но… это тихий, укромный закуток, куда редко забредают зеваки; скрытая жемчужина, на которую можно наткнуться разве что по чистой случайности.

Я сажусь и делаю первый укус, замирая в ожидании. Всё всегда идет по одному и тому же сценарию. Мой мозг запускает заученный шаблон: я прихожу первым, надкусываю сосиску, и ровно на втором укусе рядом появляется Тимос со своим хот-догом и пивом.

Мой — щедро полит кетчупом и майонезом, его — ядреной горчицей. И по накатанной начинается наша дежурная перепалка:

— Я до сих пор в упор не понимаю, как ты жрешь это блевотное месиво из соусов, — бубнит он.

— Терпеть не могу горчицу.

— Ты ее в жизни не пробовал, откуда тебе нахрен знать? — мгновенно заводится он.

Я ехидно скалюсь:

— Ну да. Но есть такая еда, про которую ты заранее знаешь, что она редкое дерьмо, даже не пробуя.

— Горчица — идеальная заправка для хот-дога, ты понятия не имеешь, чего лишаешься.

— Ничего я не лишаюсь.

— Разве что последних мозгов каждый раз, когда раскрываешь пасть. У тебя там хоть пара извилин осталась в этой бестолковке?

Я не отвечаю. Мимо скамейки как раз проходит какая-то женщина и бросает на меня абсолютно равнодушный взгляд. Обычно я втыкаю в уши наушники, подключенные к телефону, и делаю вид, будто говорю по связи. Чисто чтобы не выглядеть конченым психом.

Я поворачиваю голову. Рядом никого нет. Но если я приложу усилие, если прищурю глаза — один из которых так и остался слепым — и позволю всей накопившейся боли выйти наружу, мое сознание способно нарисовать его силуэт.

Я знаю, что не слетел с катушек и у меня нет галлюцинаций, только потому, что эта визуализация требует от меня титанических душевных сил. И главное: я могу представить его лишь таким, каким запомнил при первой встрече. Это образ Тима, навечно законсервированный во времени, который никогда не постареет. Не реальный человек.

— Ну и как, твои малявки уже научились посылать тебя на три веселых буквы? — снова подает он голос.

Я усмехаюсь:

— О, они без ума от меня. Я самый крутой батя на этой планете. С Селеной, правда, приходится попотеть: я уже несколько лет бьюсь над тем, чтобы окончательно растопить ее сердечко, но чую — финиш уже близко.

Он понимающе кивает, внезапно становясь серьезным:

— Я ни секунды не сомневался, что из тебя выйдет отличный отец.

— Неужели ты не видишь, какой я молодец?

— Нет, не вижу. Потому что я не гребаный призрак, материализующийся по щелчку пальцев благодаря какой-то мистической связи. Я просто фантом, которого ты силой вытаскиваешь из собственной башки, и я не могу знать, как на самом деле складывается твоя жизнь. Забыл?

Вдоль позвоночника пробегает морозная дрожь.

— Ты хоть понимаешь, сколько времени спускаешь в трубу, сидя здесь со мной? Времени, за которое мог бы двигаться дальше и проживать миллиарды охуенных моментов, — не унимается он.

— Заткнись, пожалуйста.

— Тебе кажется, что это капля в море. И правда: подумаешь, жалкий часок в неделю, какая трагедия? А теперь представь, что прямо сейчас ты мог бы быть рядом с Хелл.

Я криво улыбаюсь:

— И драть ее.

— Придурок.

— Пускать моторчик у нее на…

— Или возиться с дочерьми. Или висеть по видеосвязи с Хейвен, подлавливать в кадре Хайдеса и поливать его дерьмом, как ты так любишь делать.

— Один час в неделю — это не конец света, Тим, ты и сам прекрасно знаешь, — отрезаю я.

Я со всей дури вгрызаюсь в хот-дог, и кусок булки падает прямо на джинсы. Я смахиваю крошки резким, раздраженным взмахом руки.

Я знаю, что выгляжу жалким. Но я никогда не умел нравиться людям, а уж тем более — привязываться к кому-то сам. Потерять в один миг человека, который был мне дорог и которому был небезразличен я, оказалось сокрушительным ударом под дых.

— Я скучаю, — признаюсь я едва слышным шепотом, который услышал бы только я один, не будь он проекцией в моей голове.

— Это нормально. Так бывает, когда тот, кого ты любишь, умирает.

— Жестоко.

— Жизненно.

Я откладываю булку и пока даже не открытую бутылку пива. Откидываюсь на спинку лавочки, запрокидываю голову и упираюсь взглядом в небо. Кроны деревьев заслоняют край обзора, но в остальном надо мной простирается бескрайняя синева, подернутая редкими облаками.