— У меня есть коробка, где я храню всю любовь к тебе, — говорю я небу. — Когда я ее открываю, она с силой вырывается наружу и начинает метаться. Носится из стороны в сторону, разыскивая тебя по всему свету. Ищет в доме, где ты жил, в городе, где ты родился, в нотах песни, которую твоя сестра играет на пианино — той самой, что она написала для тебя, — в шуме прибоя, который ты так любил, и в шепоте твоей матери, когда она зовет тебя по имени. Она расспрашивает твоих родных, умоляет подсказать, где тебя найти. Ищет хоть какое-то место, где ты мог бы прятаться, чтобы прийти к тебе, но никогда не находит, потому что старательно обходит стороной твою могилу. И всей той любви, которую мне так хочется тебе отдать, попросту негде приклонить голову. Она устало скитается, теша себя иллюзией, что рано или поздно ты снова объявишься. Я не знаю, что с ней делать. Не знаю, куда ее деть. Я никогда не брал в расчет, что ты можешь взять и уйти навсегда.

Проходит столько времени, что я поворачиваю голову, пытаясь снова вызвать его силуэт перед глазами. Будь он еще жив, он наверняка буравил бы меня этим своим взглядом строгого, непреклонного родителя.

Он тяжело вздыхает, пряча за этим слабую усмешку:

— Дай ей набегаться, дай выплеснуться, позволь ей искать меня. Рано или поздно она доберется до того места, где я похоронен. Она не пропадет даром. Она вернется к тебе, когда поймет, что ее дом — там, где бьется твое живое сердце, и поможет тебе жить дальше.

Чтобы не разреветься как сопливый пацан, я по привычке включаю фирменного циничного придурка:

— Хуйня на постном масле.

— Арес.

— Да знаю я, знаю, ты прав. Просто…

— Что? — Он кивает на недоеденную сосиску: — Не жрешь, потому что это месиво из соусов втайне кажется тебе редкостным дерьмом, да?

Из меня вырывается усмешка.

— Я должен тебе признаться.

— Очень надеюсь, что это не признание в вечной любви, где ты заявляешь, что всегда любил меня, а Хелл была лишь прикрытием.

— Не в моем ты вкусе. Скорее уж это ты втайне по мне сох.

— Ты тоже не в моем вкусе, Арес, выдохни.

— Быть такого не может. Я во вкусе абсолютно у всех, даже у лесбиянок.

Я буквально слышу его смех. Тот самый скупой, сдержанный смешок Тимоса, когда я, вопреки его воле, казался ему забавным, но он изо всех сил старался этого не выдать.

— Нет, мое признание в другом… Был момент во время нашего побега от Урана, когда я подрывался посреди ночи вовсе не от панических атак. Я нарезал круги по комнате только ради того, чтобы вытащить тебя на улицу. Чтобы мы пошли за нашими дурацкими хот-догами, поругались из-за горчицы и поплелись обратно. Даже притом, что мы толком ни о чем не говорили и утешитель из тебя был как из говна пуля. В какой-то момент я начал притворяться просто потому, что втрескался в этот наш ритуал.

Он улыбается:

— Я знаю. Я всё понял, мелкий. Мне тоже нравилось.

Я почти уверен, что в реальности он ответил бы именно так.

— У тебя отличная жизнь, Аресик, — снова подает он голос. — Чуткая, умная девушка, которая терпит твои заскоки так, как не смогла бы ни одна женщина на свете. Две дочки, которые души в тебе не чают. Семья, готовая прикрыть спину в любую секунду. Хорошая работа.

— А еще я чертовски красив.

— И красив, куда ж без этого.

Я фыркаю себе под нос. Пожалуй, порой я перегибаю с тем, какие комплименты вкладываю в его уста в собственной голове.

В этой обманчивой тишине — тишине, которая существует только для нас двоих, надежно отгороженная от адского гула Нью-Йорка и лая собак в Центральном парке, — низкий, рокочущий голос Тимоса произносит фразу, к которой я морально готовился не одну неделю:

— Ты должен меня отпустить.

Отпустить.

Мне кажется, это паршивое слово для того, кого ты любил и кто погиб. Наверное… Господи, наверное, правильнее сказать: «дать упокоиться».

— Ты должен дать мне упокоиться, — послушно исправляется фантом, подчиняясь моей воле.

В этом куда больше мира, это похоже на честный договор. В «отпустить» мне всегда чудится что-то паршивое, будто я разжимаю пальцы и позволяю Тиму сорваться в бездонную пропасть забвения — туда, на самое дно, где его уже будет не разглядеть. Но если я построю для него уютный уголок среди своих воспоминаний, где он сможет лечь и спокойно отдохнуть, ему там будет куда лучше.

Я даю тебе упокоиться.

Я отчетливо вижу его перед собой — ровно так, как учила мой психотерапевт. Представляю, как Тимос поднимается со скамейки и оборачивается ко мне со спокойной улыбкой, готовый уйти навсегда.

— Стой, только… — Я панически дергаюсь, пытаясь удержать его еще на секунду: — Сначала я должен выдать тебе тайну. Я решил, что об этом имеешь право знать только ты, а для остальных я унесу ее с собой в могилу.

Он скептически вздергивает бровь.

— Спроси меня, есть ли у меня водительские права, Термос.

Он ухмыляется:

— Ну и есть у тебя права, кусок дебила, расколотивший мой внедорожник?

— Нет. Сейчас — нет.

— Я так и знал!