— Ты повзрослел, — делает вторую попытку брат. — И будь наш отец сейчас здесь, я уверен на все сто: он сказал бы тебе, что тебе незачем гнаться за призрачными стандартами. Ты хорош ровно такой, какой есть — за вычетом твоих убогих шуточек, которые я настоятельно советую не повторять при дочерях.

Кажется, это самое трогательное признание, которое я когда-либо слышал от Зевса. Именно поэтому я даю себе мысленный подзатыльник, чтобы не испоганить момент, и прикусываю язык. Когда дело касается меня, лучше заткнуться к чертовой матери, пока не ляпнул лишнего.

Я просто улыбаюсь ему — той самой улыбкой, в которой плещется чистая, безграничная благодарность.

Финальный контрольный выстрел прилетает, когда он негромко добавляет:

— Ты молодец. И будешь отличным отцом.

— Оставим его, пусть похлюпает носом от наплыва чувств в одиночестве, без зрителей, — негромко роняет Хайдес, по-свойски хлопнув меня по плечу.

Я двигаюсь на автопилоте, толком не фиксируя, что происходит вокруг. Хайдес и Аполлон уходят первыми, Зевс задерживается еще на несколько секунд, пока я твердо не заверяю его, что я в порядке и со мной всё будет тип-топ.

Оставшись один на опустевшем диванчике, в звенящей тишине наедине с собственными демонами, я упираюсь локтями в колени и роняю лицо в ладони. Мой единственный зрячий глаз тупо гипнотизирует торговый автомат напротив — слабая попытка зацепиться за что-то постороннее и выкинуть всё из башки.

Ты не обязан быть идеальным, ты обязан быть рядом.

Никаких стандартов нет.

Я долблю эти фразы в мозгу до тошноты. До тех пор, пока в моей голове эти спасительные слова не начинают звучать теплым голосом самого Гипериона.

Как же мне хочется, чтобы он был сейчас здесь. Чтобы обнял меня, чтобы просто постоял рядом. Хочется увидеть, как он стал бы дедушкой, снова почувствовать его несокрушимое плечо. Хочется, чтобы та музыка, которую жизнь сочинила для нас двоих, звучала чуточку дольше, а не оборвалась этой глухой, ранней тишиной. Но за одну вещь я благодарен судьбе: моя тишина — светлая. Это не та сосущая пустота, когда трек заканчивается и ты понимаешь, какое же это было дерьмо, вычеркивая его из плейлиста навсегда. Это то благоговейное послевкусие, которое остается после песни, которую ты любил до безумия и которая стала гимном всей твоей жизни.

И ровно в тот миг, когда я кручу эту мысль, взгляд цепляется за одну странную деталь.

Словно удар молнии средь ясного неба, она выбивает из легких весь воздух и разгоняет пульс до такой бешеной скорости, что мне кажется: сейчас схватит инфаркт.

Колени превращаются в желе, но я всё равно поднимаюсь на ноги. Делаю шаг за шагом, как завороженный идя на тусклый свет автомата со снеками. Я настолько ослеплен увиденным, что напрочь забываю про журнальный столик и со всего размаху впечатываюсь в него голенью, едва не пропахав носом пол.

Приходится вцепиться в металлический корпус аппарата, чтобы не рухнуть.

Десять рядов по восемь ячеек.

В четвертом ряду, на третьей позиции — пачка жевательных мармеладных мишек с фруктовым вкусом.

Десять рядов. Десять.

Четвертый ряд. Четыре.

Третье место. Три.

Один, четыре, три.

Совпадений не бывает, но мой рациональный рассудок сейчас летит ко всем чертям. Сердце орет куда громче: оно вопит во все связки, что это гребаный знак свыше. Что даже если я не верю в загробную жизнь, там определенно что-то есть — и папа прямо сейчас смотрит на меня оттуда и передает мне свой привет.

Механическими движениями я покупаю пачку мармелада. Но не вскрываю ее. У меня рука не поднимется испортить ее, разорвав упаковку. Я аккуратно заталкиваю ее в задний карман джинсов и твердым шагом направляюсь обратно к родовому отделению.

Мне требуется добрых десять минут и тонна серьезных, несвойственных мне речей, чтобы доказать старшей медсестре: я справлюсь, я не хлопнусь в обморок, не расшибу себе лоб и не стану обузой для будущей матери.

И да: всё это время я принципиально не смотрю туда, где разведены ее ноги. Я сижу на стуле у изголовья, прямо на уровне ее лица. Я намертво сжимаю ее пальцы, позволяя ей дробить мои кости в ответ каждый раз, когда накатывает очередная волна адской схватки. Я рядом с ней — обнаженный перед своими страхами, но больше не парализованный ими. Я перестал носить их как броню и аккуратно сложил в темный угол. Они никуда не исчезнут насовсем, но я могу отобрать у них власть надо мной. Могу задвинуть их подальше и вместо них выбрать смелость.

Первая девочка появляется на свет глубокой ночью, когда полная луна висит в зените темного неба. Мы называем ее Селеной — в честь самого воплощения Луны в греческих мифах. Это имя слетает с наших губ в одну секунду, хотя мы ни разу не обсуждали его заранее.

Вторая рождается на рассвете, когда ночной мрак начинает растворяться в утреннем золоте, и мы даем ей имя Эос. Момент единения тьмы и света.

Они безупречны.

Селена и Эос.

Моя луна и мой рассвет — отныне и навеки.