Едва заметив фигуру Зевса в инвалидном кресле, которое толкает Лиам, я окончательно прихожу к выводу: мне жизненно необходимо побыть одному. Я физически не вывезу сейчас толпу вокруг себя. Нет, я до гроба благодарен семье за поддержку, но это вопрос пары минут, когда кто-нибудь допрет, какая чернуха творится у меня в башке.

Вот черт, уже поздно.

Хайдес Гребаный Лайвли.

Он обменивается с Аполлоном коротким выразительным взглядом — из тех, что между братьями значат больше тысячи слов. В следующую секунду один вырастает у меня справа, а второй — слева.

— Мы отведем его подкормить углеводами, а то у него уровень сахара упал, — бросает Аполлон в сторону родни.

У меня нет сил даже на то, чтобы огрызнуться. Что со мной творится?

Никто не задает лишних вопросов, никто не идет следом и не пытается спорить. Мы отшагиваем весь коридор и сворачиваем налево, в маленькую неприметную комнатку отдыха. Один-единственный двухместный синий диванчик и столик из светлого дерева, заваленный глянцевыми журналами со сплетнями.

Я машинально цепляюсь взглядом за обложку:

— О, у Ким Кардашьян новый хахаль. И кто этот хрен с горы?

Стоит мне нагнуться, чтобы разглядеть фото, как Аполлон рывком вздергивает меня за шкирку:

— Давай сосредоточимся на главном.

Логично. В стене прямо передо мной тускло светится кофейный автомат.

— Горячий шоколад с двумя пакетиками сахара вполне сойдет, — заявляю я, будто выдаю заказ личному официанту в лице Аполлона.

Он саркастично выгибает бровь:

— Я вообще-то пошутил.

— А я вообще-то реально хочу горячего шоколада. Метнись и купи, Джаред.

Он полностью игнорирует мой выпад и плюхается на диванчик рядом с Хайдесом. Я даже не успеваю задаться вопросом «а мне-то куда падать?», как они оба синхронно и с силой дергают меня вниз. В итоге я плюхаюсь прямо на колени к Хайдесу — как сопливый детсадовец на коленках у папаши.

Судя по их наглым ухмылкам, эту парочку происходящее дико забавляет.

— Ты ссешься от страха, — нарушает тишину Хайдес.

— Чего?

Аполлон тут же добивает:

— Ты в полнейшем ужасе.

— А?

— Не строй из себя дурачка, — бурчит Хайдес. — Короче, тебе пиздец как страшно. Так что вырубай свою комедию. У тебя есть редкий шанс вывалить наружу все свои загоны, а мы посидим и послушаем. Давай, рожай.

Я на секунду зависаю, пораженный точно в самое уязвимое место, и всерьез собираюсь вывернуть душу перед кузенами. Но ровно в этот миг в дверях материализуется Гермес. На нем стерильный медицинский халат, кудрявая шевелюра наглухо упрятана под шапочку, а сам он на ходу натягивает резиновые перчатки.

— Я в родовую палату — ассистировать! — звенит он на всю комнату.

Я закатываю глаза к потолку. Хайдес тихо выдыхает:

— Опять двадцать пять.

Ровно ту же херню он устроил, когда рождалась Ника. Мы до сих пор так и не разгадали природу этой необъяснимой страсти Гермеса к рожающим женщинам, но для него этот зов, кажется, сильнее любых законов логики — буквально прописан на генетическом уровне. Во время родов Хейвен он включил шаманские ритуальные ритмы и под бой барабанов выплясывал хороводы вокруг кровати роженицы. Он был свято убежден, что накачивает тело матери положительными вибрациями Вселенной, чтобы стимулировать потуги.

Шоу продлилось недолго — врачи выперли его взашей, когда он стал тупо путаться под ногами. Зато неделю спустя Хейвен призналась, что от него и правда была колоссальная польза: желание родить ребенка как можно скорее подстегивалось единственной мечтой — чтобы Гермес наконец заткнулся со своими барабанами.

— На этот раз никаких танцев с бубном, зуб даю! — торопливо заверяет он, будто читает мои мысли. — Бывайте!

Он испаряется со скоростью молнии, оставив нас троих ошарашенно переглядываться.

Хайдес снова переводит тяжелый взгляд на меня:

— Так, вернемся к нашему великовозрастному дитятку и его персональным кошмарам.

— Как же я сука ненавижу эту ситуацию.

— А мы от нее в полном восторге.

— Кто бы сомневался.

— Давай, Арес, выкладывай, — голос Аполлона внезапно теплеет, теряя менторские нотки.

— У тебя сейчас уникальная возможность задать мне любые вопросы и вывалить все свои страхи, — продолжает Хайдес.

Я выразительно киваю на Аполлона:

— А этот здесь с какой целью сидит?

— У него, если ты забыл, тринадцать детей было.

Аполлон тяжело вздыхает:

— Ты серьезно? Теперь еще и ты начнешь петросянить про Иисуса?

— Вообще-то я не уверен, что апостолов можно на полном серьезе считать «сыновьями Иисуса». Да и было их двенадцать… — рассуждаю я. — Шутка так себе, незачет. Пожалуйста, оставь мне священную обязанность быть смешным и стебать его по поводу и без.

Хайдес на мою провокацию не ведется:

— Так с чего начнем? И только не вздумай ляпнуть, что ты планируешь дать деру.

Я дергаюсь, оскорбленный до глубины души: