— Да я хочу этих детей! Правда хочу, до безумия, и я люблю их уже сейчас так, будто знаю всю жизнь! Просто… — Я с шумом выпускаю воздух из легких: — Я просто до смерти боюсь стать хуевым отцом.

— Это нормально. Все боятся стать плохими родителями, — успокаивает меня Аполлон.

Хайдес молча поддерживает его коротким кивком головы.

— Нет, вы нихрена не понимаете. Я всю сознательную жизнь ходячая катастрофа. Мой страх — это не то, что чувствуют нормальные люди; это чистый, животный ужас. Перед моими глазами всегда стоял пример лучшего отца на свете. Что бы я ни сделал, я и близко не дотянусь до его планки.

Гиперион.

Стоит упомянуть его имя — пусть даже косвенно, — как у обоих моих кузенов мгновенно отнимается язык. Нас накрывает густая, наэлектризованная тишина, будто они до смерти боятся нарушить ее хоть единым звуком.

Приходится выручать их самому.

— О чем ты думал, — я поворачиваюсь к Хайдесу, — когда стал отцом? В те бесконечные часы, пока Коэн рожала, а ты приближался к черте, которая перевернет всю вашу жизнь?

Он отвечает не задумываясь:

— Я думал только об одном: я хотел стать для Ники тем отцом, каким Кронос никогда не был для меня. Я хотел дать ей всю ту любовь, которой меня намертво лишил собственный отец. Хотел, чтобы она чувствовала себя так, как он мне никогда не позволял. И поверь мне, Арес: одного благого намерения тут было мало.

— А я хочу стать для двойняшек тем, чем для меня был Гиперион. Но как мне, блять, дотянуться до стандартов, которые задал мой отец?

Он был… просто лучшим человеком на всей этой планете. Тем самым отцом, которому хватало одного взгляда, чтобы понять: тебе паршиво. Одного слова, чтобы облегчить неподъемный груз твоей боли. А иногда — просто мармеладного вишневого мишки. Он был отцом, который безупречно чувствовал, когда тебе нужна тишина, немного хорошей музыки и стакан какао, а когда жизненно необходимо выговориться и выплеснуть всё дерьмо наружу.

Когда они с Тейей усыновили меня, вся моя жизнь разделилась на «до» и «после». Всю дорогу в машине я был на сто процентов уверен, что эта сказка долго не продлится: не пройдет и недели, как они вернут меня обратно в приют, потому что я был трудным, невыносимым волчонком. Но в ту самую секунду, когда наши взгляды встретились, я всем своим существом взмолился о том, чтобы всё получилось. С первого же мига я понял: величайший подарок, который мне когда-либо могла преподнести жизнь, — это стать его сыном и быть им любимым.

Если у меня получится стать хотя бы на четверть таким же отцом, каким был Гиперион, я сочту свою жизнь прожитой не зря. Если я смогу заслужить от своих дочерей хотя бы четверть той любви, которую испытывал к нему сам, я уйду из этого мира с железной уверенностью, что сотворил нечто прекрасное.

— Арес, — выдергивает меня из омута мыслей Хайдес. — Идеальных родителей не существует. И дети ждут от отца и матери вовсе не этого. Всё, чего они хотят…

— …чтобы ты их любил, — договаривает за него Аполлон. Его хриплый голос наполняется глухой, далекой горечью — той самой детской болью, что въелась в него с малых лет и так никогда и не отпустила. — Дети не требуют от тебя быть безупречным отцом. Они просят быть добрым отцом, который подставит плечо.

Я вот-вот разрыдаюсь. А я сука ненавижу пускать слезы на глазах у семьи — позволяю себе такую слабость разве что под сопливые драмы в обнимку с Хелл.

— Ты не обязан быть безукоризненным, — продолжает Хайдес. — Ты обязан просто быть рядом.

Я беспомощно хватаю ртом воздух, не зная, что ответить. Правда в том, что в их словах есть кристально ясный смысл, мне даже переваривать это не нужно. В глубине души я и сам прекрасно знаю, что всё именно так.

Наш сеанс душевного стриптиза прерывает новое действующее лицо, бесцеремонно вкатывающееся в нашу крошечную коморку. Зевс в инвалидном кресле буравит нас подозрительным, прищуренным взглядом:

— Вы реально думали устроить разговор по душам с моим родным братом без меня?

— Да нет, я просто говорил им, что…

— В курсе я, я всё подслушал, — обрубает он на корню.

У меня отвисает челюсть:

— Твою мать, я даже не услышал, как ты подъехал. Твоя коляска пиздец бесшумная.

Он сдержанно усмехается, слишком привычный к моим тупорылым выпадам:

— Ты справишься на отлично, Арес. Ты очень вырос за эти годы…

— Думаешь? По-моему, я остался ровно того же роста. Вы заметили разницу? — обращаюсь я к кузенам.

Оба смотрят на меня так, будто я умственно отсталый.

— Я имел в виду мозги, — холодно чеканит Зевс. — Но, видимо, я поторопился с выводами, надо бы перепроверить.

Оу.

М-да.

Черт, это всё гребаная паника. Нельзя требовать от меня молниеносной сообразительности и тонкого понимания контекста, пока Хелл выталкивает наружу из своего живота двух живых младенцев.