Аполлон тут же сечет это движение и намертво перехватывает меня за локоть, нахмурив брови.

— Всё под контролем, — торопливо заверяю я его. — Премного благодарен, Господь мой, ты всегда рядом, стоит мне потерять вер…

— Я сейчас самолично отправлю тебя в нокаут, если ты не завалишься.

— Всё, молчу.

С того дня, как он заставил нас играть в «Виселицу» на футбольном поле Йеля, прошли годы. Повторять этот аттракцион сегодня посреди больницы у меня нет ни малейшего желания. Хотя толпа реаниматологов под боком слегка внушает оптимизм.

Я тут же ищу глазами знакомый силуэт матери, и она с разбегу налетает на меня, стискивая в объятиях с такой сокрушительной силой, что из легких выбивает весь воздух:

— Как там Хэз? А ты? Нам сказали, ты свалился без чувств! Какой же у меня чувствительный мальчик!

Она стискивает мое лицо ледяными ладонями, сжимая щеки так, что челюсть сводит от боли:

— Я в порядке, — невнятно шамкаю я сквозь ее пальцы. — Никто в обморок не падал, брехня всё.

В ответ на меня обрушивается шквал обреченно закатанных глаз.

И ровно в эту же секунду из дальнего конца коридора доносится звонкий, беззаботный вопль:

— Здорово, ребзя! Где тут у вас раздают попкорн?

Гермес несется к нам легкой рысцой, словно поддатый жеребец, а Локи неспешно вышагивает следом на почтительном расстоянии, сдержанно ухмыляясь.

Мой кузен тормозит прямо передо мной, щурит глаза и отвешивает мне смачную пощечину:

— Ты бледный, как кусок моцареллы. Живой вообще, Арес?

Я с размаху отбиваю его клешню встречным шлепком:

— Лучше всех, блять!

Мимо нас как раз проплывает медсестра и, фальшиво покашливая в кулак, нарочито громко бросает в воздух:

— Грохнулся со страху.

У вас тут понятие «врачебная тайна» вообще существует, не?

Губы Гермеса расползаются в ехидной ухмылке:

— О-о, бедняжка. На сколько сантиметров уже раскрытие у Хэз? Есть новости? Головка уже показалась?

Я предпочитаю пропустить его треп мимо ушей. Правда в том, что мне хреново: стоит мне хоть на миг заглянуть в самую искреннюю глубину своей души, как та моя часть, что привыкла делать вид, будто всё зашибись, испуганно затыкается и дает высказаться настоящему мне.

Дело не в обмороке и даже не в приступах вертолетов, которые накатывают, едва я представляю младенца, вылезающего из вагины моей дев… О господи, меня снова мутит.

Я судорожно хватаюсь за первое, что попадается под руку, — мускулистое предплечье Хайдеса.

Нет, загвоздка вовсе не в физиологии родов. Дело в том, что я, блять, становлюсь отцом. Через считаные часы мне придется взять на себя заботу о двух детях. Двух крошечных существах, которых нужно научить жить в этом мире. А положа руку на сердце: я и сам-то так до конца и не научился существовать в этом гребаном мире. На сколько меня хватит, прежде чем все поймут, что отец из меня фальшивый?

Я становлюсь отцом.

Эту беременность мы не планировали, всё вышло совершенно случайно, но мы ни секунды не думали о том, чтобы прервать ее. Мы захотели этих малышей с самого первого теста на беременность. Который Хелл переделывала дома пять раз подряд, прежде чем отправиться в клинику за окончательным, железобетонным вердиктом.

Там я, кстати говоря, тоже хлопнулся в обморок. До сих пор поражаюсь, как Хелл Фокс меня до сих пор не бросила нахрен.

Я понятия не имею, как быть отцом. Нет, заботиться о коте по кличке Тринадцать я умею отлично, но сдается мне, уровень сложности тут принципиально иной.

У меня будет две девочки. Две дочери.

— Арес? — окликает меня далекий голос.

— Он что, опять отключается? — подает голос кто-то из девчонок.

— По-моему, смачная пощечина быстро вернет его в реальность. Я готов принести себя в жертву, — это Аполлон.

— Разыграем право на пощечину в «камень, ножницы, бумага», — парирует Хайдес. — Я ни за что не упущу шанса ему врезать.

— Ладно, готов?

Я вздрагиваю всем телом и отшатываюсь назад, выставив перед лицом ладони щитом:

— Отвалите от меня оба!

— Ты в порядке? — в сотый раз интересуется Хайдес.

И сколько бы он ни строил из себя циника и ни подкалывал меня, в его глазах отчетливо читается то самое доброе сердце, которое он всегда проявлял ко мне — даже когда я этого ни капли не заслуживал. Он реально за меня переживает. И мне до боли хочется просто уткнуться ему в плечо, разреветься и спросить, как ему удается быть таким охренительным отцом.

— Лучше всех, — выдавливаю я пересохшим горлом, едва не давясь воздухом.

— Твой голос говорит об обратном, — комментирует Локи.

— Когда ты был глухим, ты нравился мне куда больше, — ляпаю я, не подумав.

К счастью, самоиронии у него не меньше моего, и он лишь беззвучно посмеивается; Тейя же за этот выпад смачно щиплет меня за бок.