Не думаю, что мне удастся сомкнуть глаза. И я сама ни за что на свете не хочу растратить эти последние два часа нашей иллюзии.

Но заговорить я не в силах: с губ не слетает ни единого членораздельного звука. И сдается мне, точно так же, как в машине, слова сейчас совершенно излишни.

— Тогда… когда мы танцевали… — шепчу я спустя долгую паузу. — Ты начал говорить, что любишь больше всего на свете, но тут влезла мама.

Майлз едва слышно выдыхает.

— Литература и?.. — настаиваю я.

Он смотрит на меня так долго и немигающе, что я уже начинаю верить, будто ответа не последует.

Затем он медленно поднимает руку и едва ощутимо касается кончиком указательного пальца моей щеки. Начинает неспешно гладить мои веснушки, чертя на коже невидимые траектории, форму которых я не способна угадать. Будто и правда пытается соединить точки, чтобы разглядеть скрытый рисунок.

Каждое его мимолетное прикосновение обжигает кожу багровым пламенем настолько, что желание поцеловать его превращается в физическую, острую жажду.

— Литература… и люди, которые говорят о любви так, как о ней говоришь ты, — тихо роняет он наконец.

Мы больше не роняем ни слова, и его ладонь плавно опускается обратно на подушку, в паре сантиметров от моего лица.

Нам больше не нужны никакие разговоры.

Нам нужны только эти последние два часа вместе — в полной тишине, рядом друг с другом.

Глава 8. 21 СЕНТЯБРЯ

Каждый год в святилище в Аргосе Гера совершала обряд очищения в священном источнике, чтобы символически «обновить» свою девственность. Таким образом, она предстает не застывшей в неизменном статусе богиней, а фигурой постоянно возрождающейся, обновляющейся и пребывающей в движении.

Гера

Прежде чем сесть в машину к маме, которая вызвалась подбросить меня в аэропорт, я выкраиваю немного времени, чтобы побыть в своей комнате одной. Я собралась пораньше исключительно ради этого — чтобы задержаться еще на несколько минут в месте, где выросла, где испытала самую огромную любовь в своей жизни.

Положа руку на сердце, по-настоящему меня волнует лишь одна-единственная деталь в этой комнате. Она лежит там, на книжной полке, среди остальных томов. Книга отличается по формату от обычных романов: прямоугольная, внушительная, с тисненой глянцевой обложкой.

Сборник сказок, который папа читал мне на ночь в детстве.

Я сижу прямо на полу и перелистываю страницы, то и дело выхватывая взглядом отдельные строчки. К собственному изумлению, я понимаю, что не забыла ни единого слова. Каждая короткая реплика, каждое описание заново оживляют в памяти теплый тембр отцовского голоса — то, как он менял интонации, пародируя разных персонажей, и как его голос звучал торжественно и глубоко, когда он говорил от лица рассказчика.

Когда я дохожу до последней страницы, случается нечто странное. На глаза попадаются два тетрадных листка в клетку, исписанные от руки черными чернилами. Почерк безошибочно принадлежит Гипериону.

Заголовок не оставляет сомнений, что это такое.

Американская принцесса и греческий принц.

Моя самая любимая сказка — история любви между ним и мамой. Записанная его собственными словами — теми самыми, которые он шептал в темноте моей детской по ночам под сиянием звезд над головой. Самое драгоценное сокровище, о каком я только могла мечтать; мне просто интересно, сколько лет эти листы пролежали здесь, дожидаясь, пока я их найду.

Слезы ручьем катятся по щекам, так что мне приходится отодвинуть бумагу подальше, боясь закапать и испортить чернила. Я прижимаю листки к груди так крепко, будто это он сам — будто я прямо сейчас обнимаю своего папу, — и реву навзрыд, совсем как в тот первый день, когда его не стало. С той лишь разницей, что тогда меня душили невыносимая боль и черная пустота утраты. Сейчас же это чистейшая радость и всепоглощающая благодарность.

Мама застает меня заплаканной на ковре, и ее глаза тоже моментально блестят от слез, стоит мне показать ей листы. Мы перечитываем папину сказку вдвоем, сидя в машине, пока мои чемоданы уже лежат в багажнике.

Я снова реву; поразительно, откуда в моем теле еще берутся слезы. Я была уверена, что выплакала всё до капли. Мама просто тихо смахивает слезинки, но я прекрасно вижу, каких усилий ей это стоит: она терпеть не может раскисать на глазах у детей.

Всю дорогу до аэропорта мы едем в тишине, до краев наполненной любовью, без малейшей тени тоски, а перед входом в терминал стоим обнявшись долгие, бесконечные минуты.

Я перечитываю эти строки в очереди на досмотр, перечитываю их, сидя у гейта в ожидании посадки, и пулей взлетаю по трапу в салон самолета лишь ради того, чтобы перечитать их в пятый раз.

Весь остаток полета я сплю. Мне снятся сны — яркие, один прекраснее другого. Я просыпаюсь через равные промежутки времени, любуюсь облаками в иллюминаторе, а затем мысли снова затихают, и я проваливаюсь в дремоту.