Впрочем, больше всего меня напрягает Дионис. Во-первых, из всех братьев именно с ним у Геры самая тесная душевная связь. А во-вторых — он единственный, кто посвящен в наш секрет. Изображать влюбленного до беспамятства бойфренда под его прицелом — та еще задачка. Всё равно что играть сцену на съемочной площадке, когда прямо напротив сидит Леонардо Ди Каприо и препарирует каждое твое микродвижение. Давление ощущается неслабое, чего уж там.

Но сильнее всего меня выбивает из колеи сама Гера рядом с ними. Это совсем не та фурия, что орала на меня с балкона, расплескивая белое вино из бокала. И не та уставшая соседка с потухшим взглядом, которую я изо дня в день встречал на лестнице после тяжелой рабочей смены.

В кругу семьи эта девушка буквально светится изнутри. Она здесь не Гера, не Лайвли. Она здесь — Лиззи. Как бы бредово это ни звучало со стороны, я уверен, что для ее братьев и кузенов в этом заложен огромный смысл.

Мне доводилось ловить мимолетные, потрясающие вспышки настоящей Лиззи, но они всегда были слишком краткими — пусть и чертовски яркими, — чтобы я мог узнать ее ближе. Мне-то, положа руку на сердце, всё это время доставалась исключительно невыносимая мозгоклюйка.

К десерту мы оба ничего не заказываем. И пока остальные с аппетитом уплетают сладкое и негромко переговариваются, я закидываю руку на спинку ее стула и придвигаюсь вплотную.

Я убираю волосы с ее лица, заправляя непослушную прядь за ухо, чтобы подобраться к ней как можно ближе, и шепчу прямо на ухо:

— Самое время перейти к пунктам из списка разрешенных публичных нежностей.

Я кожей чувствую, как ее тело мгновенно деревенеет:

— Что ты задумал?

— Сам пока не знаю, но я спиной чую испепеляющий взгляд Зевса и всерьез опасаюсь, что он испепелит меня прямо за этим столом.

Она сдерживает улыбку:

— Майлз…

Признаться ей, что я всю неделю ждал легального повода просто прикоснуться к ней — исключено. Сегодня на ней длинное оранжевое платье без бретелей. Вырез сердечком открывает взору вещи, на которые я физически не могу смотреть без того, чтобы не заливаться краской как сопливый юнец, а от разреза на бедре у меня перехватило дыхание, едва она вышла из комнаты. Знай она всю правду… что ж, боюсь, реакция будет бурной. Либо до нее наконец дойдет то, что она упрямо отрицает, свято веря в собственное выдуманное проклятие.

Мне до боли хочется, чтобы она оставалась той самой Лиззи, какой бывает с семьей, и когда мы вернемся в Нью-Йорк. Но я почти уверен, что передо мной снова захлопнется броня Геры, которая на дух меня не переносит и с которой мы собачимся через вечер.

Хотя крошечные подсказки она мне давала. Например, когда болтает по телефону на террасе: ее искрометный юмор, поразительная способность мгновенно находить нужные, согревающие слова для того, кто на другом конце провода. Я вижу это по тем вечерам, когда принципиально не зову к себе никого и выхожу на балкон ждать ее, зная, что рано или поздно она выйдет с бокалом. В такие моменты она держится куда спокойнее, а ее шпильки теряют ядовитую остроту.

Господи, неужели всё дело было исключительно в моих шумных потрахушках? Неужели настолько всё просто?

Увидев ее в родной стихии, рядом с близкими, я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Я разглядел в ней черту, о которой прежде не догадывался и от которой теперь схожу с ума.

Гера никогда не лезет на авансцену. Напротив, она делает всё возможное, чтобы не отсвечивать лишний раз. Но она наблюдает. Молча, чутко сканируя всё вокруг. Она нутром чувствует обстановку и моментально вмешивается именно тогда, когда что-то идет наперекосяк: если кто-то на грани ссоры или назревает неловкость. Она не расталкивает людей локтями ради внимания, она просто держится рядом и делает шаг вперед ровно тогда, когда это жизненно необходимо. Редкий дар быть рядом в нужную секунду.

Не давая себе времени на раздумья, я опускаю ладонь на ее обнаженное бедро, закинутое на правую ногу. От соприкосновения с ее гладкой кожей по телу прошибает разряд тока, выбивая из колеи куда сильнее, чем я рассчитывал.

Она сглатывает, нервно облизывая губы в тщетной попытке сохранить невозмутимый вид:

— Ты что творишь? — цедит она сквозь зубы.

Свободной рукой я мягко перехватываю ее за подбородок, вынуждая поднять глаза и встретиться со мной взглядом. На несколько секунд я залипаю в зелени ее глаз и лишь сейчас замечаю золотисто-янтарные крапинки, рассыпанные вокруг зрачков, словно тончайшие прожилки чистого золота.

— Ты сегодня не стала замазывать веснушки, — шепчу я.

Ее щеки и аккуратный нос усыпаны мелкими рыжими искорками — яркими брызгами на фарфоровой молочной коже. До того чертовски красивыми, что мне хочется разглядывать их бесконечно, соединяя мысленными линиями в причудливые созвездия.

— У меня не было времени на сложный макияж…

— Хотела произвести на меня впечатление?

— Меньше всего на свете мне сдалось впечатлять собственного фальшивого хахаля.

— Почему ты ни разу не можешь подыграть мне и погладить меня по шерстке? Хоть один гребаный раз, Лайвли. Всего один.