Майлз слушает затаив дыхание, и с каждым моим словом его взгляд становится всё мягче и глубже. Он убирает с моего лица прядь волос и бережно заправляет ее за ухо — один из тех тактильных жестов из нашего утвержденного списка. На долю секунды мне кажется, что всё происходит на самом деле, а не ради спектакля перед братьями, которые исподтишка пялятся на нас, свято веря, что выглядят эталоном тактичности.

— Тогда я… останусь здесь, ладно? А вы просто скиньте мне адрес ресторана.

— Или мы можем составить ему компанию! — вопит Гермес, выныривая из приоткрытой входной двери.

Готова поспорить на что угодно: он караулил в засаде, выжидая удобного момента, чтобы остаться с Майлзом один на один и вытрясти ответы на те миллиарды вопросов, что прямо сейчас роятся в его дурной любопытной башке.

Мама, похоже, придерживается схожего мнения, потому что тут же вмешивается:

— А почему бы тебе не поехать с нами?

— Нет! — выпаливаю я слишком резко, спровоцировав волну недоуменных взглядов. — В смысле… это сугубо семейное дело. Личное. Да и мы вместе не настолько долго. Я бы поняла, будь это Хелл, или Хэрин, или…

Они продолжают буравить меня взглядами.

— Ну то есть… а вдруг он бросит меня на следующей неделе? — Я перевожу всё в шутку, но даже моим собственным ушам смешок кажется насквозь фальшивым. — И у Поси на всю жизнь останется осадочек, что бывший его сестры торчал с нами на могиле нашего отца.

— Гера, ты вечно всё катастрофизируешь, — укоряет меня мама.

— Я не собираюсь бросать тебя на следующей неделе, — негромко роняет Майлз.

Я физически не могу поднять глаза на него, хотя кожей чувствую его тяжелый взгляд:

— Через месяц. Через год. Суть не в сроках, а в том, что всё может пойти прахом, и воспоминание…

Вот теперь я окончательно убеждаюсь: притащить его сюда было худшей ошибкой в моей жизни. Чистым безумием. Потому что Майлз — фальшивый бойфренд, с которым мы в лучшем случае сухо поздороваемся при случайной встрече на лестничной площадке. В понедельник цирк свернет шатры, и никто из моих родных больше никогда его не увидит.

— Лиззи, я вообще не против. Пусть едет с нами, — тепло поддерживает Пос.

Я мотаю головой с такой бешеной силой, что мозг едва не бьется о черепную коробку.

— А что, если я поеду с вами, но просто подожду в машине? — предлагает Майлз. — Чтобы не нарушать ваш сокровенный момент.

Кажется, никогда в жизни этот человек не вызывал во мне столько острой симпатии, сколько в эту самую секунду.

Теплые пальцы осторожно касаются моей руки, безвольно опущенной вдоль бедра. Майлз едва ощутимо сжимает мою ладонь, привлекая внимание. Я наконец поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд — в нем светится самая искренняя, непритворная тревога.

— Ты как? Всё хорошо?

Я сглатываю ком в горле и киваю:

— Спасибо.

— Пустяки, брось.

Мы отправляемся на прокатной машине, прихватив с собой Поси и Ареса. Тейя, Нис и Зевс едут следом на маминой. Мы паркуемся у въезда в «Скайлон Мемориал Парк», а Майлз остается сидеть за рулем. Посейдон делает последнюю попытку позвать его с нами, но Майлз смотрит только на меня и спокойно отвечает:

— Лиззи так будет спокойнее. Я сделаю так, как хочет она.

Это, впрочем, не мешает маме тут же подхватить меня под локоть и заговорщически прошептать на ухо, какой он внимательный, чуткий и просто идеальный. Зная ее, признайся я сейчас, что всё это спектакль, она бы на полном серьезе предложила скидываться ему на ежемесячную зарплату, лишь бы он продолжал изображать моего жениха.

Стоит нам миновать ворота мемориального парка, как перешептывания затихают сами собой. Единственные звуки в этой тишине — шорох подошв по густой траве и мягкое шуршание колес инвалидной коляски Зевса, которую он попросил толкать именно меня. Когда он выматывается и нуждается в помощи, он всегда доверяет это либо мне, либо Лиаму.

По мере приближения к отцовской плите воздух словно густеет от тихой грусти. Но это не та рвущая жилы боль, от которой не продохнуть; это совсем не похоже на тот кошмар, что творился в первые месяцы после трагедии. С годами мы научились ценить ту самую тишину, о которой нам без конца говорила мама. Тейя стала нашим спасительным якорем посреди бури горя — стойкость, перед которой мы преклоняемся каждый божий день. Потеряв мужа, самую большую любовь всей своей жизни, она поставила нашу боль выше собственной. Она до последнего спасала нас, а не себя — пока мы с ужасом не заметили, как она медленно угасает на глазах. Тогда мы установили железное правило: право страдать есть у каждого из нас; мы можем плакать когда угодно, не пытаясь строить из себя несокрушимых ради других.

Только так, рука об руку с терапией, мы приняли и прочувствовали мантру, которой папа когда-то научил маму, а она передала ее нам.

Тишина — это тоже часть песни.