— И всё же вы стоите передо мной, мы все стоим здесь. Вы не сломались, вы продолжили жить, вы строите невероятные, прекрасные жизни — вопреки всей грязи, потерям и боли. Вы растете вокруг этой раны и становитесь сильнее нее. Я горжусь каждым из вас. Горжусь быть вашей матерью. Никогда об этом не забывайте.

Арес тут же сгребает ее в охапку. Они с Зевсом могут до хрипоты обзывать друг друга маменькиными сынками, но по факту оба привязаны к ней одинаково крепко.

Я выдавливаю улыбку, делая вид, будто ее слова тронули меня до глубины души, и старательно отвожу взгляд от остальных. К счастью, все слишком заняты мамой, чтобы заметить мощеную стену стыда и неловкости, которая прямо сейчас вырастает вокруг меня. Тело намертво сковано судорогой, и меня сжирает отчаянное желание вскочить на ноги и бежать отсюда без оглядки.

Гордилась бы она мной, узнай, что Майлз — никакой мне не парень? Гордилась бы, если бы я призналась, сколько бокалов вина высаживаю в одиночку на террасе за неделю? Гордилась бы, скажи я ей, что давно поставила крест на любых попытках знакомиться с людьми? Что я сдалась и похоронила веру в любовь? Что я порой неделями не звоню братьям, даже когда выть хочется от тоски, просто потому, что чувствую себя ущербной неудачницей, портящей чужое безоблачное счастье?

Считала ли бы она до сих пор, что я «расту вокруг горя»? Что я делаю со своей жизнью что-то невероятное — прямо как остальные?

Я даже не замечаю, в какой момент они дружно поднимаются на ноги. Прямо перед моим носом появляется раскрытая ладонь. Нис.

— Ты в порядке? — вглядывается он в меня.

— Да.

— Ну погнали тогда.

— Сколько у нас еще времени до ресторана?

— Минут сорок пять, наверное, милая. А что? — Мама подходит ближе и бережно обнимает меня за плечи сверху. — Всё точно хорошо?

Я насильно натягиваю улыбку:

— Конечно, просто… мне нужно побыть здесь еще немного, с папой. Вы же все влезете в кроссовер, да? Майлзу незачем срываться и кого-то подвозить.

— А… Ну да, мы все поместимся. Но ты уверена, что не хочешь, чтобы кто-то остался с тобой?

— Уверена, мам, не переживай.

Братья по очереди чмокают меня в щеку. Единственный, кто мнется на месте и задерживается на пару секунд дольше остальных, разглядывая меня сверху вниз с руками, глубоко засунутыми в карманы брюк, — это Нис.

— Ты ведь в курсе, что проклятие, над которым ты ржешь столько лет, не существует на самом деле?

У меня перехватывает дыхание:

— Ты к чему это вообще…

— Ты ведь понимаешь, что на тебе нет никакого ебучего рока, запрещающего тебе встретить любовь, Лиззи?

Я с трудом проталкиваю застрявший в горле ком:

— Понимаю.

— Вот и славно. Но на всякий случай я продолжу долбить тебе это в мозг. Если что-то понадобится — набирай. Хотя сдается мне, ты в надежных руках: вон тот Майлз сидит и послушно ждет тебя в тачке.

Он разворачивается ко мне спиной и неспешно шагает по дорожке. Я очухиваюсь слишком поздно и кричу ему вслед:

— Что это значит?!

Он не оборачивается.

— Дори! Что это значит?!

Он лишь лениво машет ладонью в воздухе, даже не сбавляя шага:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. А если не понимаешь — напряги хоть немного свои мозги, сама допрешь.

— Дионис!

Сколько бы я ни орала, он просто растворяется в закатных лучах, превращаясь сначала в размытый силуэт, а затем и вовсе исчезая из виду.

Я остаюсь одна перед гранитной плитой в память об отце. У меня нет ни малейшего желания копаться в словах брата. Я подползаю вплотную к холодному камню и прижимаюсь к нему виском. Словно это и правда папа; словно я всё еще та маленькая девочка, чья любая беда испарялась без следа, стоило отцу крепко прижать меня к груди.

Мимо изредка проходят редкие посетители кладбища, но никто не косится на меня с осуждением — скорее наоборот. Кто-то ободряюще улыбается, на чьих-то лицах читается трогательное сочувствие к моей скорби.

— Лайвли.

Неожиданный голос — хоть и мягкий, спокойный — заставляет меня вздрогнуть всем телом.

Майлз стоит в паре шагов от меня, скрестив руки на груди. Темные очки по-прежнему на нем, скрывая взгляд, так что прочесть выражение его лица мне не под силу.

— Ты что здесь делаешь?

— Ваша семейная сходка закончилась. Нет ни одной причины, по которой ты должна торчать в одиночестве на кладбище, пока солнце садится и вокруг сгущается тьма.

— Надеюсь, ты продемонстрировал эту показную заботу моим братьям и маме, чтобы сделать спектакль еще правдоподобнее?

Он на секунду заминается, затем шумно выдыхает:

— Ну да, само собой. Твоя мама объявила, что я истинный джентльмен. И вообще лапочка. — Он слегка морщит лоб: — Она мне даже щеки потрепала.

— Не обижайся на нее, она чересчур темпераментная.

— Да брось, она классная. Видно, что женщина с железным стержнем и огромным сердцем.

— Так и есть.

— Твой отец был таким же?

Внезапный порыв ветра растрепывает мои волосы. Я обнимаю себя за плечи:

— Нам не обязательно разговаривать. Мы же одни.