Количество времени, которое мы провели бок о бок за последние семь дней, не укладывается в голове. Скажи кто об этом мне месяц назад — той, что яростно орала на него с террасы с бокалом вина наперевес, — я бы рассмеялась в лицо.

Нашим железным ритуалом стал ужин — строго между семью и восемью вечера. Майлз встречал меня на пороге своей квартиры в фартуке и с дымящимися сковородками, под дулом пистолета требуя приводить с собой Аристотеля. Я перепробовала все его коронные шедевры итальянской кухни, и должна признать: его лазанья — это чистый оргазм. У меня даже сейчас слюнки текут при одном воспоминании о ее вкусе.

Я в деталях расписала ему расклад по моей семье — насколько это вообще было возможно, старательно вычистив из рассказа криминал, кровь и смертоубийства. Судя по всему, Майлз завис где-то между диким шоком и искренним восторгом, заявив, что уже сгорает от нетерпения лично пожать руки Дионису, Гермесу и Аресу.

Вдобавок мне пришлось без конца выворачивать душу о себе — снова, снова и снова. Он буквально завалил меня вопросами всех калибров. Его интересовали те самые крошечные мелочи, которые так люблю подмечать я сама: мое любимое блюдо, фильм, над которым я неизменно реву, любимый музыкальный жанр и прочая ерунда. Но некоторые расспросы копали куда глубже, и чем отчаяннее я юлила, тем ярче разгорался охотничий блеск в его глазах.

Впрочем, допрос не был игрой в одни ворота. Я тоже узнала о нем чертовски много. Например, то, что если бы он не превращал мои первые три месяца по соседству в бессонный ад, мы вполне могли бы выстроить более чем сносные отношения. Может, даже стать друзьями. Хотя последнее предположение — чистой воды авантюра.

Майлз провел львиную долю жизни в Лондоне, но профессорская кафедра в NYU была слишком лакомым куском, чтобы от нее отказываться. Так три месяца назад он въехал в квартиру по соседству со мной и превратился в стопроцентного нью-йоркского профессора. Мать он боготворит превыше всего на свете, с отцом отношения куда более натянутые, но лишь потому, что тот болезненно переживает его переезд за океан.

Его любимый цвет — желтый, что стало для меня полнейшим сюрпризом: я ставила на черный или глухой коричневый. Будь у него шанс поужинать с кем угодно из мертвых, он выбрал бы леди Диану — над этим я долго ржала, будучи уверенной, что он назовет какого-нибудь нафталинового британского классика. Он уверяет, что у него феноменальная фотографическая память; терпеть не может спорт, но насильно загоняет себя в зал минимум трижды в неделю; и он пустил слезу, когда…

— Эй, помнишь, как ты ревел белугой, когда я рассказала тебе историю про песню Creep у Radiohead и про моих родителей? — прерываю я тишину.

Майлз протяжно стонет:

— Ответ на этот вопрос, который ты успела задать мне уже раз двадцать, неизменно положительный, Лайвли. Избавлю тебя от трудов на будущее: он не поменяется, усекла?

— Петросян во плоти.

— Чего о тебе уж точно не скажешь.

Неделя выдалась не из легких. Несмотря на тонны информации, которые мы друг о друге впитали, не проходило и дня без стычек и обмена ядовитыми подколками. Такое ощущение, что наши мозги физически не способны мирно сосуществовать дольше определенного лимита. У нашего перемирия каждый вечер истекал срок годности, и стоило стрелкам перешагнуть черту, как мы моментально превращались в прежних соседей, готовых перегрызть друг другу глотки.

Как бы там ни было, это дело десятое. Наша единственная задача — безупречно отыграть этот гребаный спектакль на выходных, и дело с концом. Родня впервые увидит меня в счастливых отношениях и решит, что чертово проклятие пало. К следующим семейным посиделкам я состряпаю дежурную отмазку: улетел к предкам в Лондон, свалился с гриппом, сломал лодыжку. А через пару месяцев я торжественно объявлю о нашем расставании. Проще простого.

Да, фактор Ниса я тоже учитываю. Скрыть от него правду я не смогла — за все годы нашего братства у меня это ни разу не вышло. Пришлось признаться, что всё это цирк, и хотя он свято уверен, что это перегиб, который выйдет мне боком, он позволил мне поступать так, как я считаю нужным. Я знаю: эта тайна останется строго между нами, и он унесет ее в могилу. Не только потому, что любит меня и я его любимица, но и потому, что через пару месяцев он просто-напросто выкинет это из головы.

Стоит мне переступить порог родного дома, пока плетущийся следом Майлз затаскивает наши чемоданы, как я буквально примерзаю к полу.

В гостиной собрался почти весь наш табор. И все пялятся на нас. Картина один в один как в кино: персонажи посреди оживленного базара резко затыкаются и уставляются на тебя с убийственно-драматичными минами, вгоняя в дикий ступор.