А по самым краям карты, по всем ее уголкам, все тонуло, расплывалось в белесой дымке, в мутном тумане. И сквозь эту пелену кое-где нет-нет да и проступали, едва-едва угадывались смутные какие-то очертания: не то развалины древние, не то мельница брошенная с обломанными крыльями, не то башня островерхая. А разглядеть толком, хоть ты тресни, не выходило. И под каждым таким туманным пятном виднелась табличка, а на ней три вопросительных знака и только.

— Загадки значит, — проворчала я, потыкав в туман пальцем без всякого толку.

А вот у самой кромки леса, там, где я, выходило, сейчас и стояла, дымка расступалась, светлела. И совсем неподалеку, рукой подать, если верить карте, горел, покачивался, манил к себе большой золотой восклицательный знак.

Так и подмигивал, так и звал.

— А это еще что за диковина такая? — пробормотала я, поднося к нему палец. — Чего это ты светишься-то, прямо под самым боком у меня?

И, ясное дело, ткнула. Как не ткнуть.

Восклицательный знак лопнул, развернулся, раскрылся, и на весь лист полыхнули торжественные, золотые буквы:

[ОСНОВНОЙ КВЕСТ!

Ваш первый живой актив.

Следуйте указателю в глубине леса…]

Я застыла.

— Живой… актив?

Тот самый! Из наследства, из первого еще окошка! Который “некоторое количество живых активов”! Стало быть, не соврали, не обманули, есть, есть тут какая-то животина, и она где-то совсем близко, вот прямо тут, в этой самой темной глухой чаще, куда я по своему упрямству забралась на ночь глядя, дуреха бестолковая…

И, будто подслушав мои мысли, будто только их и дожидаясь, совсем рядом — ближе, чем прежде, — раздался вой.

Долгий. Утробный. Такой, что все нутро у меня привычно уже сжалось в тугой комок, а волоски на руках встали дыбом.

Вот только визжать да мчаться сломя голову, теряя косынку, я на сей раз не стала. Отвизжала свое, хватит. Что я, каждый божий вечер теперь заикаться буду от этого концерта?

— Да ухожу я, ухожу, — проворчала я в темноту, в ту сторону, откуда доносился вой, и погрозила ей на всякий случай кулаком. — Ишь, разорался, оглашенный. Иду, иду уже, не видишь, что ли? Нужен ты мне больно.

И, хоть коленки все ж таки подрагивали, а спина сама собой норовила поежиться, пошла к дому не бегом, а быстрым, уверенным шагом. Тропа, спасибо ей, родимой, короткая, вела прямиком, стелилась под ноги, и я шла по ней, бурча снова под нос на весь белый свет разом: и на вой этот окаянный, и на актив загадочный, и на Систему-язву, и на собственное упрямство, из-за которого я до самых потемок в лесу проторчала.

.

.

Встречайте прекрасную историю из нашего литмоба

"Наследство с подвохом. А мужей куда девать?"

от Ани Марики

5.2

Дома, в своем закутке, я первым делом взялась обустраиваться на ночь по-человечески. Хватит, належалась уже на голом тряпье, отлежала себе все бока, а тело хоть и молодое, а комфорт, чай, любит не хуже старого.

Наука-то впрок пошла. За эти дни я приметила, что от рухнувшего сарая на задах остались добрые доски, не гнилье, а крепкие, сухие, только гвозди повыдергивать. Вот я их и натаскала, целую охапку, покуда светло было: и на растопку сгодятся получше шишек, и на дело пойдут. Сложила у очага, чтоб под рукой.

Из досок этих я и соорудила себе лежанку. Не бог весть что, само собой, были бы гвозди нормальные да молоток, а так ржавые заколотила камнем, уложила ровнехонько, приподняв над сырым полом на паре чурбаков. Сверху набросала лапника елового, что нарвала давеча в лесу: он и пружинит мягонько, и духом смолистым, чистым тянет, не в пример прежней затхлой подстилке. А уж поверх лапника пристроила то самое тряпье, да не абы как, а разобрав, вытряхнув да проветрив загодя на ветерке.

Прилегла попробовать и чуть не замурлыкала, как кошка. Мягко. Сухо. Снизу не дует, красота, а не постель, царское ложе по здешним моим скромным меркам.

Очаг я тоже сложила с умом, шалашиком, как дед покойный на рыбалке учил: сунула вниз бересты, сверху щепы посуше, а после и досочек. Занялось с одной искры, весело, ровно, без всякой давешней мороки. Тепло разлилось по закутку, заплясали по стенам рыжие сполохи, и стало почти уютно, так, что и не скажешь, будто кругом развалины да гиблое место. Отмытое давеча оконце поблескивало, миска с ложкой стояли на полочке, туесок бабкин, все на своих местах, все чинно, по-хозяйски. Гнездышко.

Вот с огоньком да в тепле, отогревшись и поужинав новой партией грибочков, оно всегда сподручнее думается. Вой сюда, за стены, не доставал, а на душе, как поемши да пригревшись, отлегло.

“Живой актив, — завертелось в голове. — Это что ж за зверь такой, а?”

То окошко, что Система швырнула мне давеча в лесу, так и висело перед глазами, покачиваясь, не гасло, ждало. “Ваш первый живой актив”, как есть, никуда не делось.

— Ты мне толком-то скажи, не темни, — обратилась я к нему, к голосу этому бестелесному. — Актив-то этот, он ведь из наследства, так? Из тех самых “живых активов”, про которые ты с самого начала говорила?