Я тихонько хмыкнула в потолок, туда, где сквозь дыру в крыше проглядывали звездочки.

— Прочитала столько романов, — пробормотала я. — А к такому меня, чай, ни один не подготовил.

Хотя… кое-что мне все же перепало. Грех жаловаться!

Я подняла перед гаснущим огнем руку. Повертела так и эдак. Молодая. Гладкая. Провела по боку, по ляжке пышной. Тело было как новенькое, будто только что с прилавка, еще в фабричной обертке.

Чужое.

От этой мысли сделалось немного не по себе. Не мое ведь оно, тело-то. Чье-то молодое, справное, а не мое. А теперь, выходит, мое? Дали, как обновку с чужого плеча, носи не хочу. И душа моя, старая, семидесятилетняя, битая-перебитая, теперь вот в нем поселилась. Уживемся ли? Не тесно ли двоим-то, молодому телу да старой душе?

— Уживемся, — решила я вслух, твердо. — Куда денемся. Не привыкать притираться.

И, странное дело, от этого простого бабьего слова стало легче.

Ну умерла, с кем не бывает? Ну, попала, ну ферма гиблая, ну тело чужое, ну Система-язва над самым ухом зудит да “ничтом” пугает. А теперь что прикажете, лечь прям вот туточки, лапки сложить да и захиреть? Второй раз помереть, теперь уже насовсем? В это самое системное “ничто” транк… лю… тьфу, того самого?

Не дождетесь.

Не за тем я семьдесят лет землю пахала, сына растила, ковид пережила! Чтобы теперь, помолодев, раскиснуть перед первыми же трудностями? Нет уж. Дайте мне землю, я из нее, из мертвой, сад райский сотворю, вот увидите. Дайте развалину, отмою, обживу, занавесочки повешу. Все будет!

А там, глядишь, и принц какой сыщется, или герцог, или драконий генерал. Чтоб прям такой, волосы назад на ветру развеваются, взгляд грозный, мундир от мышц трещит. Чем черт не шутит?

Тело-то вон какое у меня теперь справное. Грех такому добру пропадать просто так!

Я улыбнулась в темноту собственным нахальным мыслям, поудобнее умостилась на тряпье. Веки наконец-то отяжелели, мысли поплыли, стали путаться.

— Ничего, — прошептала я, уже уплывая куда-то в теплое и темное. — Прорвемся, Зоя Ильинична. Не такое мы с тобой видали и не из такого выбирались.

.

.

Наш литмоб пополнился ещё одной прекрасной историей!

"Наследство для попаданки. Искушение драконов"

от Виктории Луцкой

4.1

Проснулась я от солнца.

Оно било в мутное треснутое оконце, дробилось, и ложилось теплой россыпью мне на лицо. Я полежала, поморгала, привыкая: нет, не приснилось. Все тот же очаг, тот же закуток. Но на душе после ночных дум было уже не так тяжко, а ясно, по-деловому.

Первым делом, рассудила я, надо оглядеть хозяйство еще раз, уже более прицельным хозяйским взглядом. Не может же быть, чтоб от Ягаты совсем ничего дельного не осталось. Припасы какие непортящиеся, крупа, утварь, инструмент, все в дело пойдет, все мне теперь пригодится. Не с пустыми же руками ферму поднимать.

— Так, — сказала я, поднимаясь и оглядывая свой угол при свете дня. — Поглядим, чем богаты.

Закуток мой, если по совести, был не бог весть что, краешек бывшей кухни, отгороженный от рухнувшей горницы уцелевшей стеной. Но краешек добротный: очаг цел, крыша над ним держится. Жить можно. Мне ли, дачнице со стажем, привыкать к спартанству? Я в своем щитовом домике на шести сотках и не так обживалась.

Засучив рукава, я взялась за дело.

Вымела мусор старой метлой, что нашлась, облезлой, но годной. Отскребла копоть с очага. Оттерла мутное оконце, что было целое, и в закуток хлынуло солнце. Сразу стало веселее.

А разбирая завалы в углу, я то и дело натыкалась на Ягатины следы.

То глиняная миска, треснутая, то деревянная ложка, то связка сухих трав под потолком, вся в паутине. Я потянулась на носочках, чтобы рассмотреть, а Око мое волшебное тут же услужливо мне подсказало:

[Зверобой. Мята. Чабрец. Сушеные. Годны для отвара.]

Бабка, стало быть, чаи травяные заваривала.

— Ну, — сказала я, оглядев прибранный закуток, чистый очаг, вымытое оконце, миска, ложка, туесок на полке. — Не хоромы, а все ж дом. Мой дом.

И почувствовала, как внутри крепнет то самое ночное упрямство.

— А раз дом, значит, и хозяйство при нем быть должно. Заживем, Ягата. Вот увидишь. Подниму я твою ферму. Не будь я Зоя Ильинична.

Пустота, как водится, промолчала. Но мне показалось одобрительно.

Вот только на том бабкино богатство и кончилось. Сколько я ни шарила по углам, ни разгребала завалы, ни заглядывала в сараи да чуланы, ничего съестного. Ни крупинки, ни сухарика годного. Мыши, да сырость все подчистую сожрали.

А есть хотелось все сильнее. Молодое тело свое требовало властно, с урчанием, не то что прежнее, которое я, бывало, и забывала покормить за хлопотами.

— Может, в огороде чего осталось, — с надеждой подумала я вслух. — Яблочко там, морковина забытая, кабачок какой одичавший…

Обошла и огород. И грядки, и одичавший сад за теплицами, и все, что могло хоть какой-то худенький одичавший урожай дать.