Пусто. Мертвая земля не родила ничего. Ни яблочка, ни ягодки, ни завалящей репк, все сгнило, вымерзло, изошло на нет еще, поди, при Ягате.

— Да что ж это за наказание, — простонала я, держась за бурчащий живот. — Хоть ложись да помирай. Второй раз.

Выходило, кормиться пока не с чего. А раз так, дорога одна. В лес. За грибами, за ягодой, чего бог пошлет. Заодно и шишки эти окаянные добью, раз уж все равно туда тащиться.

— Ладно, — вздохнула я, подпоясалась потуже, поправила косынку. — Пойду, что ли, натощак горбатиться. Белкин хлеб отбивать.

Знала бы я тогда, до чего пророческими окажутся эти слова.

Взяла бы палку побольше.

.

.

Пора познакомиться с ещё одной историей нашего литмоба!

"Наследство с мужским характером"

от Таруны Поддубной

4.2

В лесу я первым делом приступила к поиску еды.

Оно ведь как: покуда шла сюда по тропе да покуда была при деле, голод еще терпелся, отступал куда-то на задворки. А стоило зайти в прохладную тень под сосны, приостановиться да присесть на минутку передохнуть, живот тут же и завел свою жалобнуюпесню, да так требовательно, что хоть кору с дерева глодай.

Ну я и пошла искать, чем бы поживиться, покуда с голоду не одичала совсем.

Кусты с брусникой отыскались быстро, красным-красно, ягода спелая, тугая, сама в руку просится. И я, недолго думая, присела на корточки да и стала горстями отправлять ее в рот, не разбирая, не чинясь: кисло, вязко, аж зубы сводит, а вкусно-то как, батюшки, до слез, до оскомины, губы небось все побагровели. Наелась, малость отпустило. Потом набрела на трухлявую колоду, всю рябую от опят, и ее обобрала подчистую, вот эти уже не в рот, а в мою чудо-сумочку, грибы прибережем на вечер, на жареху. Под лещиной пошарила, натрясла орехов полную горсть.

Око мое фермерское за эти дни подсказывает теперь куда бойчее прежнего, это, мол, бери, хозяйка, смело, а вон то не трожь, уже не кряхтело беспомощно да растерянно над каждой веточкой, как в первый мой бестолковый заход. Растет в учении помаленьку мое око. Да и я вместе с ним расту, чего уж там.

Скоро живот угомонился, притих, сумка будто даже потяжелела, и на душе, как это всегда со мной бывает на сытый желудок, посветлело.

— Ну вот, — сказала я, утирая рот тыльной стороной ладони. — Теперь и поработать можно, на сытое-то брюхо оно веселей идет.

И взялась за окаянные эти шишки.

Собирать их к во второму дню я чуток лучше приноровилась, не чета себе первоначальной: приметила, что гуще всего они валяются под старыми соснами на южном пригорке, вот я и пошла по нему, ни дать ни взять как по картофельному полю, гряда за грядой, рядок за рядком, наклонилась-подняла-к сумке прижала, и нет ее, ушла шишка в мою бездонную кожаную сумочку, наклонилась-подняла, и снова нет. Дело заспорилось, я аж замурлыкала себе под нос что-то бестолковое, а голос Системы вторил мне сверху, отсчитывая бодренько:

[Пятьсот. Шестьсот…]

— Во, — приговаривала я в такт. — Идет помаленьку. Так, глядишь, и до двух тыщ доберемся,и не помрем.

И тут-то я и заметила неладное.

Шишек передо мной становилось меньше, не оттого, что я их собираю, а будто сами по себе. Гляжу, лежит крупная, смолистая, красавица, я к ней тянусь, нагибаюсь, а пока разогнусь да снова нагнусь, ее уж и след простыл, как корова языком слизнула.

Я замерла. Проморгалась, головой потрясла, думала, мерещится мне с усталости, солнечный удар хватила, что ли.

Не мерещилось.

На нижней ветке, прямехонько надо мной, сидела белка и преспокойно, среди бела дня, таскала у меня из-под носа мои же шишки.

Только белка эта была чудная, ох чудная, с нашими, лесными, какие у нас в парке шастали, ее и рядом не поставишь. Ростом чуть не с добрую кошку, рыжущая, пушистая, с кисточками на ушах торчком, а на брюхе у нее, вот не поверите, я и сама глазам своим не сразу поверила – сумка, мохнатая, чуть светлее основного меха, как у кенгуру. И в эту сумку зверюга ловко, обеими лапками, запихивала шишку за шишкой, мои, честно примеченные.

Я так и села.

— Это еще что за диво такое? — выдохнула я. — Слышь, подскажи-ка, кто это у нас?

Я прищурилась, глядя на белку. Око тут же подсветило:

[Сумчатая белка. Хитра непомерно. Вороватая. Осторожно: наглая.]

— Наглая, — повторила я. — Вот это ты, милок, в самую точку попал, вот это не соврал.

А белка, будто разобрав, что о ней речь пошла, повернула ко мне острую мордочку, склонила голову набок, стрельнула черными бусинами-глазенками и, глядя мне прямо в лицо, не таясь, нахально спрыгнула с ветки, подбежала и сцапнула еще одну шишку у самых моих ног, не спеша, с чувством, с толком сунула ее в сумку да и зацокала. Клянусь вам всем, чем хотите, это был смех, она надо мной, старой, потешалась, паршивка хвостатая.

— А ну кыш! — замахала я на нее обеими руками. — Кыш отсюда, ворюга, это мои шишки, слышишь ты, я их два дня горбом собираю, а ты!..