— Разбу… разбудить? — просипела я враз севшим голосом. — Обитателя? Это ж кто у нас тут обитает-то, а? Точно не козочка!

— На месте разберетесь, — невозмутимо отозвался голос Системы.

— Да какое к лешему “разберетесь”! — взвилась я, разом позабыв про всякий шепот и осторожность. — В берлоге медведь обитает! Мед-ведь! Зверюга косматая, клыкастая, в полтонны весом! И ты меня, старую… тьфу ты, молодую девку, посылаешь эдакую страсть будить?! С голыми руками?!

— Не голыми, — тут же поправил голос. — У вас есть серп.

— Серп! — я аж задохнулась. — Ржавый! Тупой! Ты ж сама мне написала, что он бесполезен. Да я им травинки путем не срежу, не то что от медведя отбиться!

Захлебнувшись от возмущения, я на миг умолкла, и тут-то меня и накрыло горькое, запоздалое, как всегда, прозрение.

— Вот дура-то, а, — простонала я, хватаясь за голову обеими руками. — Ведь было же оно, очко! Целое законное очко! И куда я его, спрашивается, сунула? В выносливость! В вы-нос-ли-вость, чтоб мне пусто было! Чтоб, значит, подольше пахать не уставая. А надо-то было – в силу! Чтоб медведя этого, случись чего, кулаком промеж глаз отоварить! Или уж, на худой конец, в ловкость, в резвость, в ноги, чтоб бежать от него без оглядки! А я – “спинку укрепить”! Крепкая ты моя спинушка, ох и сильно ж ты мне подсобишь, когда меня тут заживо жрать начнут!

— Выносливость тоже пригодится, — утешил голос. — Например, чтобы дольше сопротивляться.

— Тьфу на тебя! — задохнулась я. — Сгинь!

Заметалась я перед берлогой, как курица перед высоким забором: и так прикину, и эдак поверну, а выходит все одно, деваться-то и некуда.

— А не полезу? — спросила я на всякий пожарный, уже зная наперед, что услышу. — Ну вот возьму, да развернусь, да и уйду себе подобру-поздорову?

— Можете, — покладисто согласился голос. — Задание провалится. Прогресс обнулится. А следом за ним обнулитесь и вы. Транклюкация в ничто, ежели вы запамятовали, все еще в силе.

— Помню я, помню твое распрекрасное “в ничто”, — огрызнулась я сквозь зубы. — Подлюка ты системная, а не помощница. И что ж ты за наказание такое на мою седую… тьфу, голубую теперь голову свалилась.

Постояла. Подышала, унимая колотящееся сердце. Утерла разом взмокший лоб рукавом.

Ну а что тут поделаешь-то? Помирать по-настоящему, взаправду, кануть в это самое их “ничто” хотелось мне еще куда меньше, чем лезть к спящему медведю. Тут хоть шанс какой-никакой, малюсенький, а есть. Авось спит косолапый крепко, без задних лап. Авось не учует, не сожрет спросонок. Авось я тихонечко, на цыпочках, актив свой заберу, где он там, сердешный, за медвежьей спиной хоронится, утащил небось косолапый себе на завтрак, да и выскользну обратно, поминай как звали.

— Так, — сказала я себе, и голос предательски дрогнул, подвел. — Соберись, Зоя Ильинична. Ты баба… ты баба боевая. Ты в девяностые в очередях за колбасой да за сахаром такие бои грудью выдерживала, что этому медведю и в страшном сне не снилось. Прорвемся.

Вытащила из сумки ржавый серп. Перехватила покрепче, поудобнее. Веревку намотала на другую руку, актив вязать. И, хоть в бога я по совести-то толком и не верила, отродясь в церковь не хаживала, а все ж на всякий пожарный случай торопливо, коряво, задом наперед перекрестилась.

— Ну, с богом. Или с кем тут у вас в этом мире положено, не знаю уж.

И, согнувшись в три погибели, кряхтя, полезла в черный, дышащий теплом и густым звериным духом лаз.

Внутри было тесно, низко, не разогнуться. А уж пахло так, что впору с непривычки задохнуться: прелой шкурой, сырой землей, зверьем, чем-то большим, теплым и очень, очень живым. Я двигалась вперед на ощупь, на четвереньках, обмирая и замирая от каждого собственного шороха, от каждого хруста веточки под ладонью, а сердце колотилось уже даже не в груди, а где-то в самом горле, того гляди выскочит.

— Актив, — шептала я одними губами, беззвучно. — Кс-кс-кс. Ты тут? Отзовись, родимый.

Никакой козочки или телочки, на которые я рассчитывала, не было и в помине.

Зато впереди, в самой глубине берлоги, там, где темнота освещалась какими-то тусклыми огоньками, что светили прямо из “стен”, я разглядела ЭТО.

Огромную косматую тушу.

Она лежала под ворохом шкур и мерно, тяжело вздымалась в такт дыханию. Вдох и бок вырастает горой. Выдох и оседает. Вдох. Выдох. От нее-то, от этой туши, и шло все тепло, весь этот тяжелый живой дух, что стоял в берлоге.

Я застыла на четвереньках, боясь вздохнуть, боясь моргнуть.

Вот он. Тот самый, кого мне велено разбудить.

.

.

В ожидании проды предлагаю заглянуть в прекрасную новинку

"Мужья для наследницы"

от Шаны Лаут