Куда там. Белка и ухом не повела, даже кисточками не дрогнула, попрыгала вбок, на трухлявый пенек, обобрала и его весь до единой шишечки, с эдакой хозяйской сноровкой, все в сумку, все в сумку, и снизу вверх глянула на меня с таким превосходством, будто это я тут у нее под ногами ворую, а она при законном деле, а я так, погулять вышла.

— Ах ты ж, зараза! — не выдержала я и кинулась на нее.

Да где мне, за ней угнаться: белка прыгнула в сторону, взлетела по стволу, с ветки на ветку, повыше, и уже оттуда, с безопасной своей вышины, снова зацокала-засмеялась, потряхивая набитым пузом, дескать, ну что, тетка, съела, побегай еще.

— Ну погоди, — прошипела я, отдуваясь и озираясь, чем бы в нее запустить. — Погоди у меня, хвостатая, ты меня еще не знаешь.

И началась война.

.

.

А мы продолжаем знакомиться с новинками нашего литмоба!

"Горячее наследство для попаданки"

от Виктории Рейнер

4.3

И началась война.

Я собирала – она таскала. Тут бы, кажется, и делить нам нечего, лес большой, шишек на всех хватит, так нет же, ей непременно подавай мои, те самые, за которыми я уже нагнулась. Я к одной сосне, а она уже там, наверху сидит, обчищает ветку, только шелуха сыплется. Я к другой и она за мной, будто привязанная. Нагнусь за шишкой, а эта паршивка мне прямо под руку юркает и утаскивает добычу из-под самых пальцев, я и охнуть не успеваю. Замахнусь на нее, а ее уже и нет, взлетела на ветку, сидит себе, в ус не дует, да еще и сверху в меня желудем – шварк!

Метко, зараза, прямо по темечку.

— Да что ж ты творишь, хвостатая!? — взвыла я, потирая ушибленную макушку. — Совести у тебя ни на грош!

Прямо перед носом у меня развернулось, замигало окошко, Система, стало быть, решила вставить свои пять копеек:

[Обнаружен конкурент. Эффективность вашего труда резко снижена.]

— Конкурент! — я аж руками всплеснула. — Ты гляди, слова-то какие знает! Да ты б лучше ее отпугнула, помощница, чем окошками своими передо мной мельтешить, да умные слова писать!

[Отпугивание грызунов в мои обязанности не входит. Могу лишь посочувствовать.]

— Сочувствует она, — проворчала я, отмахиваясь от окошка, как от назойливой мухи. — Мне от твоего сочувствия ни тепло, ни холодно.

А белка, видя, что дело идет бойко и никто ей не указ, совсем обнаглела. Уселась на нижнюю ветку, свесила хвост, поглядела на меня сверху этак оценивающе, и вдруг свистнула. Тонко, пронзительно, с переливом. Вот прям серьезно, засунула в пасть лапу и как свистнет!

И, батюшки! Из чащи ей на подмогу примчались еще три.

Такие же рыжие, такие же пушистые, с такими же сумками на пузе, все как на подбор, одна другой мордой наглее. Расселись по веткам вокруг меня, окружили, будто в кольцо взяли, и уставились сверху вниз, не мигая, серьезно так, оценивающе.

— Вы что это удумали, а? — я невольно попятилась, прижимая к себе свою сумочку обеими руками. — Совсем, что ли, стыд потеряли? Четверо на одну?

Беличий квартет ответил дружным, слаженным цоканьем, и разом, как по команде, ринулся в дело.

Вот тут и настал мне полный конец. Разгром. Сокрушительный, безоговорочный разгром, какого свет не видывал.

Пока я гоняюсь с палкой за одной, три другие деловито обчищают пригорок, метут все подчистую, шишку за шишкой, только рыжие спины мелькают. Пока я, спохватившись, разворачиваюсь к этим двум, размахивая своим орудием, первая, главная, преспокойно прячет в сумку шишки.

Белки сновали вокруг меня туда-сюда рыжими молниями, мельтешили, путались под ногами, взлетали, спрыгивали, набивали свои видать бездонные сумки, а сверху на меня сыпались то желуди, то шелуха, и, я готова была поклясться, самые отборные, самые обидные беличьи насмешки.

Я крутилась среди них волчком. Махала палкой на все четыре стороны разом, кричала, топала ногами, срывалась на визг, грозила, уговаривала, снова грозила, и не поймала ни одной. Ни единой, представьте себе! Ни разу даже кончиком пальца не задела рыжей шкуры.

А когда наконец выдохлась, красная, взмокшая, растрепанная, с прилипшими ко лбу голубыми прядями, со съехавшей косынкой, и остановилась посреди пригорка перевести дух, схватившись за колотящееся сердце, оказалось, что воевать уже не за что.

Пригорок был чист.

Ни шишечки. Ни единой завалящей шишечки на всем его боку, все, до последней, уволокли в свои прожорливые сумки эти хвостатые бандитки.

А сами, все четверо, расселись рядком на ветке, довольные, и глядели на меня сверху вниз победительницами. Одна даже лапкой умываться принялась, как кошка, до того была довольна собой.

— Ах вы… — я задохнулась от возмущения, никак не находя слов покрепче. — Ах вы разбойницы! Кровопийцы вы хвостатые! Да чтоб вам, окаянным, подавиться моими шишками, чтоб они вам поперек горла встали! Я вам это еще припомню, так и знайте! Ох, попадетесь вы мне! Я вас запомнила! Я злопамятная!