[Собирать. Вы сожгли восемьдесят семь штук. Пятьсот тридцать семь минус восемьдесят семь – четыреста пятьдесят. Арифметика, дорогая.]

— Так это что же выходит?! — я аж задохнулась. — Я их, значит, в лесу собираю, горблюсь, поясницу гроблю, а они ж потом в печку и уходят?! Те же самые?! Так я их вовек не соберу, одной рукой в костёр, другой из лесу таскать?!

[Примерно так.]

Согласился голос без тени смущения.

— Я думала собрала и они засчитались! Да я тебя… да я твой журнал сейчас в печку суну! — взвилась я. — Вот прям сейчас! Будет мне растопка получше всяких шишек, глядишь, и жарче горит, зараза золоченая!

[Желаете транклюкироваться в ничто?]

— …Не желаю, — процедила я сквозь зубы, и пошевелила шишки в очаге старой кривой кочергой.

Но злиться на голодный желудок долго не вышло. Огонь весело гудел, чугунок, наскоро протертый старым тряпьем, грелся над пламенем, и вскоре по всему моему закопченному закутку поплыл такой дух от жарящихся грибов, что я разом забыла и про шишки, и про Систему, и про давешний вой в лесу.

Грибы вышли – объедение. Простые опята, без масла, без сметаны, на одной воде да соли, которую я нашла тут же, в бабкином забытом туеске, а слаще их я, кажется, в обеих своих жизнях ничего не ела.

Наевшись, я подгребла к очагу какое-то тряпье, улеглась, подложив руку под щеку, и уставилась на догорающие угли. Огонь бросал теплые отсветы на закопченные стены, потрескивал уютно, по-домашнему.

— Ну, здравствуй, что ли, новая жизнь, — прошептала я. — Гиблая моя ферма.

.

.

В нашем литмобе новая история — страстная и интригующая!

"Мужья для невинной наследницы"

от Оксаны Рассветной и Татьяны Бэк

3.3

Грибы согрели, разморили, и меня потянуло в сон, я улеглась еще поближе к теплому очагу и закрыла глаза.

Но сон не шел.

Оно ведь как днем было? Некогда думать. То беги, то ползай, то шишки собирай, то от воя удирай. А тут… Тишина. Угли тихонько потрескивают, на улице сверчки завели свою песню, где-то ухнула ночная птица, и вся эта сумасшедшая круговерть разом на меня и навалилась.

Я умерла!

Вот лежу, дышу, сердце стучит, бок отлежала, а ведь померла же. По-настоящему, там, дома, в своем кресле, с планшетом в руках и недопитым чаем на подлокотнике. От зарядки! От дурацкой старой зарядки, обмотанной синей изолентой, которую сын сто раз просил выбросить.

Странное это чувство, знать, что тебя больше нет.

Не страшно даже. А как-то… обидно. Семьдесят лет прожила. Войну застала краешком, голодное детство помню, страну целую пережила, как ее не стало. Мужа схоронила, сына одна на ноги подняла, внуков понянчила. Столько всего вынесла на своем горбу, а померла-то глупее некуда. Не геройски, не в постели по-людски, а тыкнув пальцем в мигающую рекламу.

Смех да и только. Расскажи кому – не поверят. Хорошая была бы байка для подружек на лавочке.

Я вздохнула, глядя на подрагивающие угли. Как оно там все осталось, без меня? Кот Барсик, приблудный, драный, поди, второй день у подъезда сидит, мяучит, ждет, что выйду с миской. Не дождется. Соседка, Валентина, может, и покормит, добрая душа, да у нее своих три кошки. Рассада на подоконнике засохнет без полива. Герань. Огурчики, что я на рассаду посеяла, все пропадут.

А сынок… сынок и не узнает пока. Позвонит, как заведено, в воскресенье вечером, коротко, между делом: “Мам, ты как, жива-здорова?”, а я трубку-то не возьму. Он и подумает сперва, заснула, мол, или к соседке ушла. Потом заволнуется. Потом приедет. Потом…

Защипало в носу. Я крепко зажмурилась, прогоняя непрошеное.

— Ну будет, Зоя, будет, — прошептала я себе в темноту. — Слезами не помочь. Что было, то сплыло, назад не отмотаешь, все равно старая была, рано или поздно померла бы.

И, чтоб отвлечься от горького, стала думать о другом.

О чудном. О невозможном.

Я ж ведь… Самая настоящая попаданка!

Как в книгах, которых я перечитала столько, что и не припомнить и не сосчитать. Бывало лежала ночами под овечьим одеялом, страницу за страницей проглатывала о том, как девица молоденькая проваливается в магический мир, и завидовала ей, выдуманной дурехе, белой завистью.

Вот бы, думала, и мне так!

Скинуть годков полсотни, все заново начать, да зажить по-новому, чтоб спина не ныла и колени не щелкали, и чтобы приключения обязательно на каждом углу.

Накаркала, называется…

Намечтала на свою седую голову, Зоя Ильинишна-а-а.

Дура, стара-я-я-я.

Только в книжках-то оно все складно выходило, героиня красавица писаная, двадцати годочков, талия в осинушку. Попадает и непременно во дворец, или к герцогу в замок, а там балы, наряды, магия из ушей прет, и принцы штабелями падают.

А у меня? Ферма гиблая, дом набок, земля мертвая, шишки эти окаянные, да вой из темного леса. И ни принца тебе, ни балов, ни завалящего герцога на худой конец.

Одна морока, да мозоли.