Всё дело в программе, в заповедях, выгравированных в моём Эфирном Ядре пятьсот двадцать четыре года назад. Жизнь клиента превыше всего. Её выживание важнее моего существования. Я позволил бы разорвать себя на куски, лишь бы ни один волос не упал с её головы.

Но есть и нечто другое.

Один взгляд на Джессу Холлоуэй — и любой, у кого осталась хоть капля разума, захочет сделать всё, чтобы ей угодить. Эти голубые глаза, этот острый ум…

Я ловлю себя на этой мысли на полуслове. Это неправильно. Это девиация.

Мне нужно исповедаться, но я не могу, пока миссия не завершена. Тяжесть неисповеданных грехов накапливается в моих процессорах, как повреждённые данные. Брат Толливер пытался очистить их в Комнате Тишины, Протокол Очистки был запущен, команда об отпущении грехов выполнена, но её лицо осталось запечатлённым в памяти. Моё Эфирное Ядро отказалось его стирать.

Я сижу за деревянным столом в комнате, которую отвёл мне Гаррик Тремейн. Здесь холодно, но мне всё равно. Голые каменные стены толщиной с полметра и единственное узкое окно, выходящее на утёсы. Я слышу, как внизу разбивается Атлантика. Кровать мне ни к чему. Стул едва подходит для моей фигуры, но стол полезен. Когда Гаррик привел меня сюда и объявил, что это моя комната, на столе меня ждали документы.

Папка от Ясмин лежит сверху, я открываю её.

Имя: Джезабель Холлоуэй.

Я замираю.

Джезабель.

Я знаю Библию так же хорошо, как боевые протоколы. Я был создан, чтобы служить Папе, и Священное Писание было выгравировано в моём Эфирном Ядре наряду с десятью заповедями. Каждое слово, каждый святой и грешник, каждая история о божественном суде живут в моей памяти.

Иезавель, царица Израиля, жена царя Ахава, дочь Этбаала, царя Сидонского. Она поклонялась Ваалу и Астарте, ложным богам и мерзостям. Она убивала пророков Господних. Она подводила глаза сурьмой, украшала себя и использовала красоту как оружие, и когда Ииуй пришёл вершить божий суд, она смотрела на него из окна накрашенными глазами и насмехалась. Он приказал выбросить её из окна. Её тело ударилось об мостовую, кони растоптали её. Псы ели её плоть, пока не осталось ничего, кроме черепа, ступней и ладоней.

Её имя стало синонимом нечестивости, соблазна и развращения праведных мужей.

Библия предостерегает от таких женщин, как она.

И эта женщина, это маленькое, яростное создание с синими волосами, носит это имя.

Это знак. Предупреждение, написанное специально для меня.

Она — искушение во плоти. Я должен быть бдителен.

Я заставляю себя вернуться к чтению, но имя преследует меня. Джезабель. Каждый раз, когда я вижу его на странице, моё Эфирное Ядро пульсирует.

Я откладываю файл Ясмин и тянусь ко второй стопке документов. Это личная подборка Джессы: ксерокопии страниц дневников, сканы писем и рукописные заметки, охватывающие поколения. Её пометки заполняют поля синими чернилами. Почерк мелкий, чёткий и неожиданно артистичный. В углах страниц она рисовала маки. Эскизы детальные, лепестки тщательно заштрихованы.

И глаза. Она рисовала человеческие глаза, фокусируясь на ресницах, радужках и маленькой искорке света, которая делает их живыми. Должен признать, она талантлива.

Я не должен разглядывать её рисунки. Я качаю головой, убеждая себя сосредоточиться на сути.

Ключевая деталь проявляется быстро: ловушки немного меняются для каждого наследника под воздействием древней магии, а также от попытки к попытке. Испытания те же, но конфигурации сдвигаются, механизмы перестраиваются. То, что сработало для одного Холлоуэя, может убить другого. Магия мешает грабителям и охотникам за сокровищами изучать предыдущие попытки, но она блокирует и самих наследников.

Её записи исчерпывающи. Джесса выявила закономерности, отметила постоянные величины и пометила переменные. Она продумала всё до мелочей с той тщательностью, которая присуща человеку, знающему, что провал означает смерть.

Я ловлю себя на том, что читаю её почерк чаще, чем исторические отчеты, наблюдая, как она перечёркивает буквы «т» и какой наклон у её строк.

В коридоре за дверью эхом отдаются шаги, и секундой позже я слышу её голос.

— Доброй ночи, мистер Тремейн.

Гаррик отвечает что-то о сне и подготовке к завтрашнему дню, его тон звучит по-отечески.

Дверь в её комнату открывается и закрывается, я слышу, как её сапоги ударяются об пол — она снимает их. Вскоре по старым трубам течёт вода, и я догадываюсь, что она набирает ванну.

Я должен сосредоточиться на документах, разложенных передо мной. Впереди часы изучения материала и разработки стратегии для завтрашнего спуска в туннели.

Я не могу сосредоточиться ни на слове.

Шум воды, наполняющей ванну, стихает, и я слышу, как она движется в соседней комнате — шелест ткани, когда она раздевается.