Моё внимание постоянно ускользает от текущей задачи и переключается на Джессу. На то, как её тело дрожит в ледяной воде, как её губы посинели, а движения становятся всё медленнее.

Я рационально понимаю, что с ней происходит. Я могу просчитать падение температуры её тела, смоделировать истощение запасов кислорода в крови и с высокой точностью предсказать момент, когда её организм перестанет слушаться разума. Я понимаю всё это так же, как понимаю вещи, о которых читал и которые обрабатывал, но никогда не проживал сам.

Мне никогда не почувствовать того, что чувствует она. Я никогда не узнаю, каково это — мёрзнуть, задыхаться, иметь тело, которое можно довести до предела. Пропасть между тем, что я есть, и тем, кем является она, не сокращается, сколько бы я за ней ни наблюдал.

Джесса всё ещё руководит мной. Её руки двигаются в воде с меньшей точностью, но она указывает, направляет меня двумя пальцами, и я следую. Я выкручиваю шестое кольцо на долю миллиметра влево. Она качает головой. Я поворачиваю обратно. Она кивает, и кольцо сопротивляется, скрежещет, а затем встаёт на место с вибрацией, которую я ощущаю всей ладонью.

Все шесть колец наконец выровнены, осталось только прижать ладонь к центральной панели.

Джесса тянется к панели, но замирает на полпути. Её тело принимает решение раньше, чем разум успевает осознать. Я наблюдаю за этим, за моментом, когда инстинкт выживания берёт верх над логикой, и её лёгкие перестают ждать разрешения. Она изо всех сил отталкивается ногами, стремясь вверх, к поверхности, которой больше нет. Последний пузырёк воздуха исчез минуты назад.

Над нами нет ничего, кроме камня и воды.

Я хватаю её за руку и тяну обратно вниз.

Она сопротивляется — в ней не осталось ни капли рассудка, только первобытное понимание: ей нужен воздух, а воздух — там, наверху. Она извивается, брыкается, и я чувствую, как её пятка врезается мне в предплечье. Кулак ударяет по плечу, и хотя я не чувствую боли, я осознаю, что удерживаю человека против его воли. Я боюсь, что мой захват слишком груб и на её коже останутся синяки. Я причиняю ей боль, но не могу отпустить. Я тащу её к люку, пока она дерётся со мной изо всех сил.

Я направляю её руку к панели, прижимаю ладонь к углублениям и держу. Я вижу, как цепочка пузырьков срывается с её губ, и моё Эфирное Ядро сжимается от этого зрелища.

Её кровь просачивается в механизм.

Я считаю секунды — три, четыре, пять. Сначала медленно меняется давление, затем решётки в полу открываются, и уровень воды начинает падать. Я вытягиваю Джессу наверх, пока вода отступает, её лицо показывается над поверхностью, но она не делает судорожного вдоха. Она не дышит. Я подхватываю её под руки и выношу на пол, когда последние капли уходят в слив.

Я кладу её и надавливаю руками на грудь. Стараюсь контролировать каждое движение, чтобы не навредить, быть как можно мягче. Я чувствую, насколько хрупкие у неё рёбра — они похожи на тонкие веточки, которые мне ничего не стоит сломать. Сердцебиение слабое, едва уловимое.

На четвёртом нажатии Джесса содрогается и кашляет. Она переворачивается на бок, её выворачивает водой, и она продолжает кашлять, пока всё её тело не сотрясает дрожь. Наконец она затихает, и единственный звук в камере — её прерывистое дыхание.

Я продолжаю стоять рядом на коленях. Через мгновение она переворачивается на спину, глядя в потолок, затем поворачивает голову и смотрит на меня. Её лицо бледное, глаза красные и слезятся, будто она плакала. Меня пронзает мысль: если я когда-нибудь увижу, как она плачет, что-то внутри меня разобьётся, и я уже не буду прежним.

Неожиданно она поднимает руку и прижимает ладонь к моей челюсти. Её рука холодная, дрожащая и такая маленькая по сравнению с угловатым металлом моего лица.

Она смотрит мне в глаза и улыбается.

— Мы сделали это.

Мне следует отстраниться. Это интимное прикосновение излишне, задача выполнена, и нет ни одного протокола, разрешающего клиенту держать моё лицо в своих ладонях. Я всё это знаю, у меня есть сотни причин отстраниться, но я остаюсь ровно там, где был.

Моё Эфирное Ядро пульсирует, когда она проводит большим пальцем по моему подбородку. Я не хочу, чтобы она останавливалась, и, наверное, поэтому в моём сознании время замедляется. Я подаюсь навстречу её руке. Движение едва заметное, но я позволяю ему случиться.

Джесса замирает на секунду дольше, чем нужно. Затем опускает руку, отталкивается и встаёт на колени над люком. Она больше не смотрит на меня, и я благодарен ей за это. Понимаю: если бы она не прервала этот момент, у меня не хватило бы сил отстраниться.

Назад, к миссии. Нужно сохранить ясность ума.

— Сможешь открыть? — спрашивает она. — Теперь должно сработать.

Я киваю и тяну дверь. Внизу — лестница. Железные перекладины в шахте, вырубленной в скале, но дна не видно в темноте. Я направляю свет своих глаз вниз, чтобы Джесса видела, куда ступает; она перекидывает ноги на лестницу и начинает спуск. Я следую за ней, захлопывая люк у нас над головой.