То, как моё имя звучит, слетая с её губ, делает с моим Эфирным Ядром что-то, для чего у меня нет прецедентов. Оно пронзает меня, словно электрический разряд, а я продолжаю пялиться, как тупоголовый болван, не способный выдать ни единого ответа. Мне пятьсот двадцать четыре года, а я стою и молчу. Она ждёт, тишина затягивается, и я осознаю её, но не могу заполнить ни звуком.

Затем она вскидывает бровь.

— Ты собираешься отвечать? — спрашивает она. — Ясмин говорила, что у тебя довольно традиционные взгляды на место женщины в обществе, но должна сказать, это просто грубо.

Меня накрывает волна чистого стыда. Я низко склоняю голову, и мои крылья судорожно вздрагивают за спиной. Они всегда предавали меня, когда я чувствовал то, чего чувствовать не хотел. Я прижимаю кулак к груди — древнейший жест покаяния, который мне известен.

— Мисс Холлоуэй, — произношу я. — Прошу прощения. Вина целиком и полностью моя, и заверяю вас: я с нетерпением жду возможности помочь вам во всём, что потребуется.

— Зови меня Джесса, — говорит она.

Я киваю.

— Хорошо. Мне нужно выдвигаться. Я и так потратила на это слишком много времени, а путь неблизкий.

Она прощается с Ясмин, пересекает комнату, пожимает ей руку, а затем разворачивается и выходит в коридор.

Я следую за ней.

Она двигается быстро, как для существа её размера, без умолку болтая, пока мы добираемся до лестницы.

— Арендованная машина на парковке, — говорит она, даже не глядя на меня. — Только вот не уверена, что ты туда поместишься. — Она издаёт короткий звук, похожий на смешок. — Мои первые два телохранителя были крупными, но хотя бы в машину влезали. Не ожидала, что третий окажется настолько огромным.

Она начинает спускаться, а я иду следом. Я хочу что-то сказать. Желательно что-то уместное, что доказало бы, что я способен функционировать как рациональная единица, но в голове — пустота. Я смотрю на её затылок, пока мы спускаемся, наблюдая, как синева её волос ловит свет на каждой площадке, и слушаю, как мягко поскрипывают её кожаные штаны при каждом движении. Они настолько невыносимо облегающие, что выставляют напоказ каждый изгиб её бёдер. Я помечаю это как «нерелевантные данные», но эта классификация — полная ложь.

Мы добираемся до первого этажа, и где-то между последней ступенькой и вестибюлем я наконец нахожу свой голос.

— Мисс Холлоуэй, — начинаю я, а затем исправляюсь: — Джесса. Мне нужно кое-что уладить перед отъездом. К тому же, мне не обязательно ехать на машине. Если дадите адрес, я прилечу и встречу вас на месте.

Она останавливается и смотрит вверх, на меня. Её взгляд падает на мои крылья. По её лицу пробегает что-то незащищенное.

— Точно. Крылья, — произносит она голосом, который звучит почти мягко.

Люди всегда смотрели на меня так — во все времена, что я существую. Со смесью трепета и благоговения, а иногда — со страхом, прячущимся где-то в глубине. Я никогда к этому не привыкал и никогда не привыкну, потому что знаю, что я такое, а чем не являюсь. Я не тот, кто достоин благоговения.

— Мне это подходит, — говорит она. Достаёт телефон, открывает карты, и её большой палец скользит по экрану. — Что там у тебя такого срочного, что нужно делать прямо сейчас?

— Мне нужно исповедаться, — говорю я.

Она поднимает взгляд от экрана.

— Исповедаться?

— Да, — подтверждаю я. — Мне нужно исповедаться в своих грехах.

У неё отвисает челюсть. Она закрывает рот, раз качает головой и протягивает мне телефон с открытой картой.

— У тебя есть телефон? Я могу скинуть метку.

Я смотрю на экран одну секунду.

— Не нужно. Я зафиксировал координаты.

Она смотрит на меня дольше, чем того требует комфорт.

— Ладно, — говорит она. — Гениально. Тогда… увидимся там?

Она разворачивается, чтобы уйти, но замирает и бросает взгляд через плечо.

— Хорошей тебе… — она начинает и обрывает фразу. — Эм. Исповеди, полагаю.

Я жду, пока она покинет здание, прежде чем развернуться и броситься в подвальный уровень. Я бы полетел прямо отсюда, если бы здесь было достаточно места, чтобы расправить крылья.

«Комната Тишины» находится в конце коридора, которым остальной персонал АБМ не пользуется. Я бывал в таких комнатах в шести разных городах, и все они построены одинаково: звукоизолированные стены, узкая полоса янтарных индикаторов серверов вдоль потолка. Док-станция в центре всегда выполнена в форме коленопреклонённой подставки — тот, кто проектировал первую, понимал, что серафимам нужно чувствовать реальность происходящего.

Брат Толливер уже ждёт, когда я вхожу. Он не приписан к лондонскому офису, но я предупредил заранее, и АБМ организовали его приезд. Я не стану делать этого с техником, который не понимает сути. Брат Толливер был монахом до того, как стал техническим специалистом АБМ, и для него ритуал остаётся ритуалом. Только поэтому я доверяю ему.

Я прохожу через комнату и опускаюсь на колени перед станцией. Нажимаю на панель на затылке, пока она не щёлкает, открываясь, склоняю голову и жду. Кабель подключается с тихим звуком, который я ощущаю скорее кожей, чем ушами. Янтарный свет меркнет на периферии, и мои глаза погружаются во тьму.

— Прости меня, Отче, — произношу я, — ибо я уклонился от пути.