Младенец жадно взял грудь. Надрывный плач мгновенно стих, сменившись тихим, глотанием и удовлетворенным причмокиванием. Маленькие кулачки инстинктивно вцепились в ткань ее сорочки. А герцогиня покачивала его, глядя на совершенно чужого ей ребенка с такой глубокой, пронзительной нежностью, что мне на секунду стало не по себе. Словно я, стоя здесь, вторгался во что-то невероятно сокровенное, священное.

И тут до меня окончательно дошло, на что именно я так пристально, не моргая, пялюсь.

Громко и неловко кашлянул, внезапно ощутив, как шею и уши обдало предательским жаром. Кровь бросилась в лицо. Резко крутнувшись на каблуках, я отвернулся к стене, чувствуя себя неуклюжим юнцом, и глухо проворчал:

— Женщины в наше время о стыде вообще забыли.

В тишине комнаты раздалось лишь насмешливое фырканье.

— Я тебя предупреждала, — парировала Кассия ровным голосом, в котором не было ни капли раскаяния. — Не собираюсь тратить время на споры или морить ребенка голодом только из-за того, что ты — упрямый осел.

Глава 4. Цена милосердия

Алиса

Малыш жадно сосал грудь, смешно причмокивая и перебирая крошечными пальчиками ткань моей сорочки. Глядя на это сморщенное, покрасневшее от недавнего крика личико, чувствовала небывалый трепет.

Я, Алиса Романова, столько лет лечившая чужих детей и смирившаяся с мыслью, что никогда не обниму своего, сейчас испытывала почти пронзительную, какую-то первозданную нежность. Ощущение было настолько сильным, что щемило в груди. Мне до безумия хотелось защитить этот крошечный, уязвимый комочек жизни от всего мира.

И меня абсолютно, ни на йоту не смущало присутствие здоровяка, который так деликатно отвернулся к каменной стене. Будучи педиатром в родовом отделении, я насмотрелась всякого. Женская стыдливость, стеснение, неловкость — все это давно атрофировалось за годы медицинской практики. Особенно когда на твоих руках оказывается младенец, который буквально умирает от голода. Какая, к черту, разница, кто там на тебя смотрит?

Я погладила малыша по редким светлым волосикам. Мозг все еще отчаянно бастовал, отказываясь верить в реальность происходящего. Списывала это на кому, на предсмертный бред от ножевого ранения. Ну не могла я из двадцать первого века, попасть в тело юной аристократки в мир, где женщины носят кринолины, а мужики ведут себя как неотесанные дикари! Но тяжесть ребенка на руках, запах дыма и саднящая боль внизу живота были пугающе реальными. Ладно. Бред это или нет — разберемся по ходу пьесы.

Кинув взгляд на широкую мужскую спину, обтянутую грубой рубахой, я мысленно хмыкнула.

С анатомической точки зрения этот дикарь был весьма занятным экземпляром. Прекрасно развитый плечевой пояс, ни грамма лишнего жира, явный переизбыток тестостерона и, судя по всему, острый приступ комплекса спасателя. Интересный медицинский феномен.

Заставив себя перестать разглядывать мужчину, я вновь вернула все внимание ребенку и, нарушив тишину, спросила:

— Как его зовут?

Рэйгар ответил не сразу.

— Никак, — глухо отозвался он, не оборачиваясь. — Мать умерла раньше, чем успела дать имя. А другие... другие не решались.

«Готовились к самому страшному, — мысленно закончила я его фразу. В голове внезапно всплыло обрывочное воспоминание Кассии о местных суевериях — безнадежным младенцам не давали имен, чтобы их неокрепший дух не заблудился по эту сторону. — Думали, не жилец».

— А как же отец? — тихо спросила, не уверенная, что хочу слышать ответ.

Я заметила, как напряглись мышцы на спине мужчины. Ему явно было неприятно об этом говорить, защитная реакция вождя сработала мгновенно — он ощетинился.

— Люди твоего ублюдка-мужа убили его месяц назад в ущелье, — процедил Рэйгар, и в его голосе зазвенел металл. — Амелия, мать малыша, потеряла покой. Почернела от горя. А после тяжелых родов и вовсе сдала. Угасла за несколько часов.

Я тяжело вздохнула, крепче прижимая к себе теплое тельце.

— Выходит, совсем сирота... — с искренней грустью произнесла я.

Мужчина издал короткий, издевательский смешок.

— Странно слышать сожаление от той, в чьих венах течет кровь Равьер.

Равьер? Я инстинктивно потянулась к памяти Кассии. Малькольм Равьер. Ее отец. Перед глазами всплыл образ статного, седеющего мужчины. Да, он был суров, но Кассию любил. Баловал, дарил лучшие шелка, всегда смотрел с гордостью. Именно он настоял на ее браке с перспективным герцогом Торном. И Кассия, наивная дурочка, не сильно сопротивлялась — молодой, обходительный красавец Валериан пришелся ей по душе. Знала бы она, как фатально ошиблась.

— И что это значит? — непонимающе нахмурилась я, выныривая из чужих воспоминаний. — Причем здесь мой отец?

— Хочешь сказать, что не знаешь, каким чудовищем был твой драгоценный папаша? — ядовито бросил Рэйгар, все так же стоя лицом к стене. — Пташка, да ты, как погляжу, жила в уютной золотой клетке. И как тебе теперь суровая реальность?